Краски без цвета

Тишина, что шла с ними от подножия гор, была густой и тяжёлой. Она висела между ними невысказанным упрёком, смешанным с запахом хвои и горной сырости. Элис молчала, уткнувшись взглядом в землю под ногами. Даже пёстрый ковёр таёжных мхов и редкие, хрупкие цветы, пробивавшиеся между камней, не могли отвлечь её. В ушах всё ещё стоял глухой стук трубки о тело, хриплый предсмертный вздох Эмилии. И холод. Всепроникающий холод яда внутри, который теперь, после зелья, не жёг, а ныл тупой, постоянной болью — напоминанием. Она украдкой сжимала кулак, пытаясь снова вызвать ту дикую, рвущуюся наружу силу, что разнесла стену в лаборатории. Ничего. Ладонь оставалась просто ладонью — бледной, безвольной. Сила ушла вместе с пиком ярости, оставив после себя только пустоту и стыд. — Совсем чуть-чуть осталось, — голос Режиссёра разрезал тишину, заставив её вздрогнуть. Он звучал непривычно… приглушённо. Элис подняла голову. Впереди, над верхушками последних кривых сосен, вырисовывались зубчатые силуэты каменных стен. Замок. Он не был похож на живописные руины с открыток. Это была крепость, вросшая в саму скалу, часть горного хребта. Серый камень порос тёмно-изумрудным мхом, но стены не рухнули, они стояли, пережив века, молчаливые и непокорённые. На подходе, когда уже были слышны крики горных птиц, режущие ветер, Режиссёр снова заговорил. На этот раз медленно, с паузами, будто подбирая слова. — Слушай, Элис… Да, я был тогда не прав. Понимаешь? Она не ответила, лишь замедлила шаг. — Я и сам не сильно контролировал твоё тело. Мною правила… некая другая сила. Выше меня. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть. — Власть. Свобода. Чувство жизни, впервые за сотни лет… Я не хотел её убивать. Но так получилось. Я был не прав. И сожалею об этом. Правда. За её спиной, невидимая для неё, его полупрозрачная губа дрогнула в лёгкой, мгновенной усмешке. Но голос оставался искренним, надтреснутым. Элис почувствовала, как что-то сжатое внутри неё чуть ослабло. Не прощение — оно было невозможно. Но какая-то ледяная щель в стене её отчаяния. Его слова были красивы. И она, изголодавшаяся по любой соломинке, за которую можно было бы ухватиться, чтобы не утонуть в вине, ухватилась за них. На её лице, бледном и усталом, дрогнули уголки губ, наметив подобие улыбки. Маленькой, хрупкой, как первый лёдок. Чувство тоски не покинуло её, но к нему добавилась капля мучительного облегчения. Они вошли под сводчатые, полуразрушенные ворота. Внутри царил иной мир. Тишина здесь была не давящей, а почтенной. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь дыры в перекрытиях, падали золотистыми столбами на каменные плиты, заросшие мягким бархатным мхом. — Около двухсот лет назад страна была королевством, — начал Режиссёр, и в его голосе зазвучали привычные театральные нотки. Он вёл её по широкому внутреннему двору, обходя груды аккуратно сложенного временем камня. — А этот замок был передовой крепостью. Неприступной. Я здесь когда-то… бывал. По своим делам. Ну, вот и спрятал тут одну вещичку. Он обернулся к ней, его малиновый глаз сверкнул в луче света. — Замок стоял от самого начала королевства до самого его конца. Но вот беда — последнюю династию королевской семьи убили. Без понятия, как. И пришла демократия. Замок забросили. Зачем крепости, когда есть танки, артиллерия, пушки? Ну а он всё же стоит. Он говорил о замке с неожиданной, почти личной нежностью. Он вёл её уверенно, будто знал здесь каждый камень, каждый поворот. Они свернули в узкий проулок между главной цитаделью и внешней стеной, где стояла небольшая постройка с огромной, закопчённой печью — кузница. Внутри пахло пылью, старым железом и холодным пеплом. Режиссёр указал на зев печи. — Рычаг. Внутри. Элис, поморщившись от сажи, залезла по пояс в холодное каменное чрево. Нащупала массивный железный рычаг, вросший в механизм подачи воздуха. Она упёрлась. Металл скрипел, не поддаваясь. Она стиснула зубы, напряглась — и рычаг с громким, ржавым скрежетом провернулся. Земля под ногами дрогнула. Откуда-то из глубин, чистый и серебристый, прозвучал звук — точь-в-точь как два раза звякнули в маленький, изящный колокольчик. Прямо перед ней, в полу, бесшумно разъехались каменные плиты, открыв небольшое, аккуратное отверстие. Внутри, на чёрном бархате, лежал браслет. Это была тонкая, но прочная цепочка из металла цвета тёмного серебра. Её звенья были выкованы с невероятной тонкостью, и в них, казалось, был заключён не свет, а сама тень. Он выглядел новым, нетронутым веками. Режиссёр смотрел на него с безмятежным, почти отеческим удовлетворением. — Вот он. Второй элемент моего воскрешения. Но я дарю его тебе. Это и есть мой подарок, здесь и сейчас. — Он встретил её недоуменный взгляд. — Я покажу тебе настоящую магию! Третий вид, о котором я рассказывал. Эта цепочка — генератор и хранилище для ММ. Она будет медленно вырабатывать и накапливать в себе магическую материю. Твоя личная фабрика чудес. Элис осторожно подняла браслет. Он был удивительно тёплым. Надела на левое запястье. Металл мягко обхватил кожу, подогнавшись по размеру сам. — Спасибо тебе… — прошептала она. — Но как им пользоваться? — Силой мысли, — просто ответил Режиссёр. — Сосредоточься на браслете. Почувствуй, как в нём пульсирует энергия. ММ — это сгущённая воля. Подумай о том, чего ты хочешь. О форме. И позволь ей вырваться наружу. Он терпеливо, шаг за шагом, объяснял ей механику. Как тратится запас, как медленно он восполняется, как важно контролировать мысленный образ. Элис, морщась от усилия, заставляла над своей ладонью дрожать и рассыпаться бесформенные сгустки полупрозрачной материи. Но постепенно, очень постепенно, они начали обретать форму. Острые, длинные, сверкающие на солнце, как осколки горного хрусталя. Кристальные иглы. Они провели в старой кузнице больше часа. Напряжение после лаборатории понемногу таяло, вытесняемое сосредоточенностью ученицы и спокойной уверенностью учителя. Разговоры стали проще, оборвавшись где-то на полуслове о красоте руин, на нелепых шутках про призраков, которые боятся пауков. Когда они наконец вышли обратно во двор, солнце уже клонилось к горным пикам, окрашивая серый камень в тёплые, медовые тона. Браслет на руке Элис лежал привычно и легко. Внутри него, как вторая, более медленная пульсация, копилась сила. Не ядовитая, не украденная, а её. Пока что — подаренная. Но её. Она посмотрела на Режиссёра. Он стоял, наблюдая, как последние лучи играют на руинах крепости, и на его лице не было ни насмешки, ни расчёта. Только задумчивое, почти мирное созерцание. И в этот момент, в этой обманчивой, хрупкой тишине, было легко почти поверить, что всё может быть хорошо. Почти.