Краски без цвета

Путь через горы оказался не прогулкой, а пыткой на выносливость. Скалистые тропы, продуваемые ледяными сквозняками, выматывали даже душу. Элис шла, уткнувшись взглядом в спину впереди идущего Режиссёра, стараясь не думать ни о чём, кроме следующего шага. Мысли всё равно возвращались к тёплому браслету на запястье и к холодному, мёртвому грузу в кармане — синей капле Эмилии. Небо, до этого ясное и жестокое, к полудню затянулось молочной, тяжёлой пеленой. Потом посыпалась колючая крупа, а вскоре её сменили густые, мокрые хлопья. Снегопад накрыл их стеной белого шума. Ветер, прежде просто холодный, теперь резал лицо ледяными лезвиями, набиваясь под капюшон и тонкую ткань худи. Элис затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Ноги в лёгких кедах промокли и одеревенели. — Ах, какая же погода! — воскликнул Режиссёр, остановившись и подняв лицо к небу. Его призрачные волосы не шелохнулись, хлопья пролетали сквозь него. — Как же давно я не видел снег. Это потрясающе, не правда? Чистота. Белый лист. Он обернулся, чтобы разделить с ней восторг, и замер. На её лице, побелевшем не от снега, а от холода, не было восхищения. Только страдание и тупая покорность. Её губы посинели. — Ой… Ах… — его театральный тон сменился на растерянный. — Как же я мог забыть. Ладно. Переждём снегопад. Вон там, видишь выступ? Там пещера. Пошли. Пещера оказалась неглубокой, но это было спасение. Ветер не доставал до задней стены, зато принёс туда клубы снежной пыли. Здесь было не тепло, но уже не смертельно. Элис прислонилась к камню, скрестив руки на груди, пытаясь сохранить последние крохи тепла. Дрожь не проходила. Режиссёр, покружив по пещере, указал на скудный, мёртвый куст у входа. — Костёр. Сделаем из этого. Элис, стиснув зубы, чтобы они не стучали, покорно поднялась. Она сломала хрупкие, сухие ветки, сложила их в неровную кучу посреди пещеры. Руки почти не слушались. — Но… что дальше? — прошептала она. — У меня нет ни зажигалки, ни спичек. Режиссёр посмотрел на неё с немым удивлением, которое быстро перешло в знакомую, снисходительную насмешку. — А тебе, случаем, ничего не давали… что может гореть? Она уставилась на него, мозг, замедленный холодом, отказывался складывать пазл. — Ох… — он закатил глаза, которых у него не было, но жест был понятен. — Какой же ты тормоз. Тебе давали воспламеняемые зелья. Огненные бомбы. Вспомнила. Пояс. Пробирки. Взрыв. — Но как их зажечь, не взорвав? — её голос прозвучал жалко даже в её собственных ушах. Режиссёр наклонился к ней, и его шёпот прозвучал с ледяной, уничижительной ясностью: — Боже… куда я попал… Он выпрямился. — Можно не кидать, а просто вылить. Зелье воспламеняется от контакта с воздухом. Давления не будет — значит, не взорвётся. Только пламя будет. Яркое и жаркое. Унижение горело на её щеках жарче будущего костра. Она, не глядя на него, достала одну из трёх пробирок с красноватой жидкостью, осторожно откупорила её и выплеснула содержимое на ветки. Мир вспыхнул ослепительным, ревущим оранжевым шаром. Жар волной откатил от входа снег и на секунду осветил всё вокруг, включая каменное, недовольное лицо Режиссёра и её собственное, испуганное. Пламя схлынуло, оставив ветки уверенно тлеть, а затем и гореть ровным, тёплым огнём. Тепло. Оно было почти осязаемым, живым существом, которое обняло её. Дрожь стала утихать. Силы покинули её окончательно. Она свернулась калачиком у самого края костра, подложив под голову свёрнутый капюшон, и почти мгновенно провалилась в сон. Настоящий, тяжёлый, бегство от всего. Сон был не чёрной бездной, а белым ничто. Пустотой, где не было ни верха, ни низа. Но вдали, как единственная звезда в мёртвой вселенной, мерцала зелёная точка. Элис обнаружила, что может плыть. Движения были медленными, тягучими, как в густом мёде. Она плыла к свету, и по мере приближения силуэт становился яснее. Это был кулон. Её кулон. Но не тот, что сейчас висит у неё на шее — а каким он был раньше: простой, металлический, без следов фиолетовой патины и боли. Он светился изнутри ровным, тёплым зелёным сиянием. Она протянула руку, чтобы коснуться его, схватить, вернуть… Кулон рассыпался. Не со звоном, а с тихим шелехом, превратившись в облачко серебристо-зелёной пыли, которое тут же растворилось в белизне. Всё вокруг снова стало абсолютно пустым, безориентирным, беззвучным. И тогда из этой белизны, с лёгким эффектом эха, будто доносясь из другой, очень далёкой комнаты, прозвучал голос. Детский. Брата. — Элис… Я скоро приду. Она вздрогнула и открыла глаза. В носу стоял запах гари и тления. Костёр догорал, оставляя горстку тлеющих углей, которые слабо освещали пещеру. Напротив, сидя на корточках и уставившись на эти угли, как на сцену маленького спектакля, сидел Режиссёр. — О, ты проснулась, — сказал он, не отрывая взгляда от огня. Потом медленно перевёл на неё свои малиновые зрачки. — Знаешь… я могу видеть чужие сны. Это одно из моих… умений. Но сейчас я почему-то не смог в твой попасть. Будто что-то не давало. — Он наклонился вперёд, и в его голосе прозвучал неподдельный, жадный интерес. — Что тебе снилось? Элис почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к пещере. Она села, отряхиваясь. — Ничего, — буркнула она, избегая его взгляда. — Я не видела ничего. Пустота. Он смотрел на неё ещё несколько секунд, его лицо было нечитаемым. Потом разомкнул губы в короткой, ничего не значащей улыбке. — Как скажешь. Пора идти. Снег кончился. Он поднялся, и в этот момент в пещере раздался громкий, предательский звук — урчание её пустого желудка. Элис смущённо прижала к нему руку. — Прости. Я просто… голодна. Уже ведь много времени прошло. Режиссёр замер. Его плечи напряглись. Он медленно выдохнул, и в этом выдохе слышалось всё: раздражение, досада, понимание, что этот его идеальный, рассчитанный график рушится из-за такой биологической банальности. — Это… конечно, плохо скажется на моих планах, — произнёс он, и каждый звук давался ему с усилием. — Но… ладно. Воспользуйся браслетом. Только немного. Нам нужно много ММ для наших планов. Представь еду. Простую. И выпусти её. Элис сжала запястье с браслетом. Она представила тарелку. Самую обычную белую тарелку. И на ней — рис. Просто рис. В воздухе перед ней дрогнуло, и на ладони материализовалась именно эта картина: аккуратная порция липкого, белого риса на бледной, глиняной тарелке. Она была тёплой. Почти без запаха. Она съела его молча. Рис был безвкусным. Не пресным — а именно пустым. Как будто ела нарисованную еду. Он утолил спазм в желудке, но оставил после себя странное, щемящее чувство неудовлетворённости. Думая об этом, уже выходя из пещеры на ослепительное, отражённое от снега солнце, она спросила: — Слушай… а не лучше было вместо траты ММ просто добыть птицу и приготовить? Режиссёр резко обернулся. Его терпение, и без того висевшее на волоске, лопнуло. — А ты бы смогла, — начал он, и его голос зазвучал ледяными, отточенными лезвиями, — безо всяких навыков, сбить её своими игрушечными иголочками? Потом разделать, не испортив мясо и не устроив кровавую баню? Обработать? Разжечь ещё один костёр и пожарить, не спалив всё в уголь? Ответь. Элис молча опустила голову. Ответ был очевиден. Её ошибка казалась такой глупой на фоне его холодной, убийственной логики. — Так и думала, — закончил он, уже отворачиваясь. — Идём. Молча. Последний отрезок пути через горы они прошли в гробовой тишине, нарушаемой лишь хрустом её шагов по насту и свистом ветра в скалах. И вот, наконец, крутой спуск, цепляние за корни и камни — и они вышли из царства камня и льда. Впереди, под рассеянным солнцем, лежала полупустынная местность. Жёлто-серая равнина, поросшая колючим бурьяном, уходящая к линии горизонта, где воздух дрожал от марева. И где-то там, как сказал Режиссёр, ждали Дюны. Без слов, усталые, один — от физического существования, другой — от необходимости в нём участвовать, они начали медленный спуск вниз, к новой, негостеприимной главе своего путешествия.