Я ненавижу, как ты заставляешь меня чувствовать

Следующие несколько дней прошли в состоянии хрупкого, взрывоопасного перемирия. Эстер избегала Джой, поручая ей задачи через третьих лиц — разобрать почту, отнести документы в юридический отдел, проверить факты для сценария, который всё равно перепишут десять раз. Но её приказы были лишены прежней ядовитой изобретательности, они стали сухими, функциональными. Как если бы она обращалась не с живым человеком, а с роботом, беспрекословно выполняющим все ее поручения. Джой, в свою очередь, демонстрировала образцовую, почти пугающую эффективность. Она выполняла всё быстро, молча, без единой колкости. Но её молчание было красноречивее любых слов. Оно висело между ними невидимой стеной, на которой было написано: «Я знаю. И ты знаешь, что я знаю». Их следующее прямое столкновение было неизбежно. Поводом стала подготовка к главному событию сезона — часовому репортажу «Кризис доверия: политики, СМИ и ложь на экспорт». Эстер должна была брать интервью у трёх ключевых фигур, включая того самого сенатора Блэка, известного своей изворотливостью и связями с военно-промышленным лобби. Репетиция в студии напоминала подготовку к военной операции. Техники настраивали свет — холодный, резкий, безжалостный, специально подобранный Эстер, чтобы подчеркнуть каждую морщинку на лице оппонента. Звуковики ловили малейшие помехи. Эстер, в простом чёрном трикотажном платье (ей предстояло переодеться перед эфиром), расхаживала по сцене, оттачивая вопросы. Её голос звучал чётко, как удар метронома. — Сенатор Блэк, согласно документам, которые оказались в нашем распоряжении, ваша благотворительная организация «Свободная Америка» за последние пять лет получила тридцать миллионов долларов от оборонных подрядчиков. Как вы объясните, что ровно на такую сумму увеличилось финансирование проектов, которые эти подрядчики лоббировали в комитете, где вы председательствуете? Она произнесла это бесстрастно, но каждый слог был отточенным лезвием. Потом сделала паузу, имитируя ответ собеседника, и продолжила, мягче, но оттого ещё опаснее: — Вы говорите о совпадении. Интересное совпадение. Почти как совпадение, что после вашего выступления в поддержку санкций акции этих компаний взлетели на пятнадцать процентов… — Слишком длинно, — раздался голос со стороны. Все замерли. Эстер медленно повернула голову. Джой стояла у пульта режиссёра, скрестив руки на груди. На ней были те же кожаные штаны, но сверху — просторный тёмно-зелёный свитер, в котором она казалась моложе некуда, но и одновременно серьёзнее. Её светлые волосы были распущены, обрамляя лицо с веснушками. — Что? — тихо спросила Эстер. — Вопрос. Он слишком длинный и сложный. Блэк — старый лис. Он ухватится за любую паузу, чтобы увести разговор в сторону, начать сыпать цифрами и терминами, заболтать суть. Ему нужно задавать короткие, конкретные, неудобные вопросы. Как гвозди. Забивать их один за другим, не давая опомниться. В студии воцарилась напряжённая тишина. Никто не смел перечить Эстер Лорел в её собственном шоу. Никто, кроме этой… стажёрки. — И какой же, по-твоему, «гвоздь» я должна забить первым? — в голосе Эстер зазвучала опасная, сладковатая насмешка. Джой не смутилась. Она вышла из-за пульта и подошла ближе к сцене. — Спросите прямо: «Сенатор, вы брали взятки?» Не «объясните финансирование», не «как вы прокомментируете». Просто: «Вы брали взятки? Да или нет?» И смотрите ему прямо в глаза. Всё, что он скажет дальше — оправдания, гнев, уход от темы — будет воспринято зрителем как признание вины. Эстер смерила её долгим, оценивающим взглядом. В её голове быстро пронесся анализ. Девчонка права. Тактика грубой силы против Блэка, который привык к изящным фехтовальным «па», могла сработать. Но признать это вслух… — Это неприлично, — отрезала Эстер, поворачиваясь к монитору. — Я не уличная хулиганка, я журналист. — Вы — человек с рейтингом, который падает, — холодно констатировала Джой. Её слова прозвучали так громко в тишине, что ассистент режиссёра поперхнулся водой. — Зритель устал от изящных фраз. Он хочет крови. Настоящей. Или вы хотите, чтобы после этого эфира о вашем интервью сказали: «элегантно, но беззубо»? Эстер резко обернулась. В её глазах вспыхнул тот самый огонь, который Джой видела на старых плёнках. Огонь ярости. — Вон отсюда, — прошипела она. — Сейчас же. И считай, что твои советы по ведению эфира мне больше не понадобятся. Вообще. Джой пожала плечами, развернулась и вышла. Но семя было посеяно. Эстер продолжила репетицию, но её вопросы, которые она оттачивала дальше, неожиданно стали короче. Острее. Как гвозди. Репетиция закончилась поздно. Студия опустела, остались лишь дежурные огни, окрашивающие пустые кресла зрительского зала в синеватые тона. Эстер, скинув каблуки, сидела на краю сцены, смотря в темноту. В руках у неё был сценарий, испещрённый пометками. Голова гудела от напряжения и… от неправильных, но верных мыслей той дуры Коллинз. Шорох заставил её вздрогнуть. Она обернулась. В проёме двери, ведущей в коридор, стояла Джой. В руках у неё были два бумажных стаканчика. — Я не ушла, — просто сказала она. — Сидела в библиотеке. Думала, вы ещё здесь. Принесла чай. Ромашковый. Без кофеина. Для голосовых связок. Эстер хотелось крикнуть, чтобы та убиралась к чёрту. Но слова не шли. Она лишь молча наблюдала, как Джой пересекает студию, её ботинки мягко шлёпают по линолеуму. Она села рядом, на расстоянии вытянутой руки, и протянула стаканчик. — Зачем? — хрипло спросила Эстер, принимая чай. Теплота стаканчика странно утешала. — Потому что Вы правы, — сказала Джой, глядя прямо перед собой в темноту зала. — Моя тактика — это хулиганство. Но Ваша… Ваша стала ритуалом. Красивым, отточенным, но предсказуемым. А против таких, как Блэк, ритуалы не работают. Нужно работать иначе, понимаете? Эстер сделала глоток чая. Травяной, тёплый, с лёгкой горчинкой. — Ты играешь в опасную игру, Коллинз. Думаешь, если польстишь моему профессионализму и одновременно укажешь на недостатки, я разрешу тебе быть моим… советчиком? — Нет, — Джoй обернулась к ней. В полумраке её глаза казались тёмными, бездонными. — Я хочу, чтобы вы вспомнили себя. Ту, что кричала правду в камеру, не боясь показаться «неприличной». Они сидели рядом в тишине, которая на этот раз не была враждебной. Она была тяжёлой, насыщенной невысказанным. — Почему тебя взяли сюда? — вдруг спросила Эстер, не глядя на неё. — У тебя нет опыта. Ты — антитеза всему, что здесь ценится. Ты как сорняк, проросший в идеально подстриженном газоне. Джой тихо рассмеялась. — Может быть, кому-то надоел этот газон. Может быть, кому-то захотелось увидеть одуванчик. Пусть даже его потом вырвут с корнем. Эстер повернула голову. Их взгляды встретились. Слишком близко. Она могла разглядеть каждую веснушку на носу Джой, бледные ресницы, упрямую линию бровей. — Ты говоришь загадками, как из дешёвого детективного романа. — А Вы живёте в романе, который сами же и написали, — парировала Джой. Её голос стал тише, почти шёпотом. — И он вам осточертел. Я это вижу. Каждый раз, когда вы смотрите на монитор со своими старыми записями. Каждый раз, когда говорите что-то язвительное и в Ваших глазах нет огня, а только усталость. Эстер не отвечала. Она просто смотрела на эту невыносимую, дерзкую, проницательную девчонку. И чувствовала, как лёд внутри, тот самый, что копился годами, дал первую, крошечную трещину. От простого человеческого тепла, исходящего от сидящего рядом тела. От прямоты, которой так не хватало в её мире интриг и лести. — Мне пора, — резко сказала Эстер, вставая. Её колени дрожали, и она возненавидела себя за эту слабость. — Утром — эфир. И если твои «гвозди» провалятся, я прибью твою карьеру к позорному столбу персонально. Джой тоже поднялась. Она стояла, держа свой стаканчик, и смотрела на Эстер снизу вверх. — Они не провалятся. Потому что Вы — лучшая. Даже когда пытаетесь играть по устаревшим правилам. Просто разрешите себе быть не королевой, а охотницей. Всего на один вечер. Она повернулась и пошла к выходу. Эстер смотрела ей вслед, сжимая в руке почти остывший чай. На губах её играла странная, неуверенная улыбка. «Охотницей». Это слово отозвалось давним, забытым эхом. Когда-то она ей и была. А потом, уже в лифте, спускаясь в подземный гараж к своей серебристой «Audi», она поймала себя на мысли, что ждёт завтрашнего эфира не только из-за рейтинга. А ещё и затем, чтобы посмотреть, как вспыхнут глаза сенатора Блэка, когда она вонзит в него первый «гвоздь». И чтобы потом увидеть оценку в глазах той самой девчонки, которая осмелилась давать ей советы. Это было опасно. Глупо. Запретно. Но впервые за много лет она чувствовала не пустоту, а щемящее, колкое ожидание. Как перед началом бури.