Я ненавижу, как ты заставляешь меня чувствовать

Выписка Джой из больницы состоялась через неделю. Доктора говорили о необходимости полного покоя, наблюдения, отсутствия стресса. «Стресс» — это было то единственное, чего Эстер могла предложить ей в избытке в её собственной жизни. Но альтернатива — отпустить её одну в какую-то съёмную конуру или, что немыслимо, к её загадочной семье — даже не рассматривалась. Решение родилось мгновенно, иррационально, как и всё, что происходило между ними в последнее время. — Ты переезжаешь ко мне, — заявила Эстер, входя в палату в день выписки. На ней был строгий костюм цвета хаки от Alexander McQueen, вернувший ей вид собранности, но синяки под глазами выдавали бессонные ночи, проведённые в больничном кресле. Джой, одетая в простые серые спортивные штаны и футболку, которые кто-то из персонала «DEF» принёс ей (не без указаний свыше), сидела на краю кровати, неуклюже завязывая шнурки на своих верных, но почищенных армейских ботинках. Повязку на голове сменил аккуратный медицинский пластырь у виска. — Приглашение звучит как приказ военного трибунала, — парировала она, не поднимая головы. — У меня, знаешь ли, возможно, есть планы. — Твои планы сейчас — это не упасть в обморок, поднявшись с этой кровати, — отрезала Эстер. — Мой пентхаус большой. Там есть гостевая комната с видом на парк. Тихо. Безопасно. И там есть я, — она сделала паузу, будто сама удивляясь своим словам, — чтобы убедиться, что ты не сотворишь очередную глупость. Джой наконец подняла на неё глаза. Взгляд её был усталым, лишённым прежней дерзкой искры, но проницательным. — Это из чувства вины? Или долга? Или потому что тебе теперь нужна персональная героиня для сюжета «Как я пережила теракт»? Укол был точным. Эстер сжала губы. — Это потому, что я так решила. Собирай свои вещи. Машина ждёт внизу. Так Джой Коллинз оказалась в святая святых — частном пространстве Эстер Лорел. Пентхаус занимал весь верхний этаж башни в Трайбеке. Минимализм, доведённый до абсолюта: панорамные окна от пола до потолка, открывающие вид на Гудзон. Мебель — штучные предметы дизайна, холодные на вид, но невероятно дорогие, стены цвета слоновой кости, украшенные абстрактной живописью, которая, как знала Джой, стоила больше, чем её несуществующая годовая зарплата. Везде царил идеальный, вымороженный порядок. Ни пылинки, ни намёка на жизнь. Как будто здесь никто не жил, а лишь изредка проводил экскурсии для важных гостей. Гостевая комната оказалась такой же безупречной и безличной, как и весь остальной дом. Джой бросила свою тощую сумку на кровать с белоснежным бельём и подошла к окну. Вид был ошеломляющим, подавляющим. Она чувствовала себя микробом, помещённым под стерильное стекло. Первые дни были странным танцем двух раненых зверей на одной территории. Эстер пыталась вести себя как обычно — уходила рано утром на канал, который восстанавливался после теракта, возвращалась поздно, погружённая в работу. Но её присутствие в пентхаусе стало другим. Она не командовала, не язвила. Она… наблюдала. Молча. Приносила еду, которую заказывала у своего кейтеринга. Еду изысканную, но безвкусную… Затем Эстер ставила контейнеры на кухонный остров и уходила. Иногда они пересекались на кухне поздно вечером. Молча пили чай или вино, избегая друг друга взглядом, но физически ощущая близость другого человека в этом огромном, пустом пространстве. Джой, со своей стороны, медленно приходила в себя. Головные боли отступали. Она много спала, читала книги с безупречных, полупустых полок Эстер. В основном это были биографии политиков и трактаты по медиаменеджменту… скучища. Иногда, когда Джой оставалась одна, она бродила по пентхаусу, изучая его. Она не рылась в вещах — нет. Она просто смотрела. На полное отсутствие личных фотографий. На гардероб, похожий на выставочный зал. На косметику в ванной, расставленную с военной точностью. Этот дом был мавзолеем, посвящённым культу личности «Эстер Лорел». И в нём не было ни одного намёка на женщину под этим именем. Однажды ночью Джой не могла уснуть. Голова снова гудела, шрам у виска ныл. Она вышла из своей комнаты и направилась на кухню за водой. В гостиной, в полумраке, она увидела Эстер. Та сидела на огромном диване, поджав под себя ноги и обняв колени. На ней был только шёлковый чёрный халат, распахнутый настолько, что открывал длинные, стройные ноги и ключицы. В руке она держала бокал с чем-то тёмным. Она не пила. Просто смотрела в ночной город, а по её щеке, освещённой неоновым отблеском, медленно скатывалась одинокая слеза. Она плакала. Бесшумно, беспомощно, как ребёнок. Джой замерла у края коридора, скрытая тенью. Она видела, как плечи Эстер вздрагивают от подавленных рыданий. Это зрелище было более шокирующим, чем любая её истерика на работе. Это было крушением всех образов. Королева была свергнута. Идол разбит. Осталась лишь женщина — напуганная, одинокая, с разбитым сердцем, о существовании которого Джой даже не подозревала. Она хотела отступить, уйти, дать ей побыть наедине со своим горем. Но ноги не слушались. Она сделала шаг вперёд. Пол скрипнул. Эстер вздрогнула, резко выпрямилась, смахнула слезу тыльной стороной ладони с таким видом, будто поймана на месте преступления. — Что тебе нужно? — её голос прозвучал хрипло, но уже набирал привычные оборонительные нотки. — Воду, — тихо сказала Джой, выходя на свет. — Голова болит. Она прошла на кухню, налила себе стакан, чувствуя на спине пристальный, жгучий взгляд. Вернувшись, она не ушла в свою комнату. Она села на противоположный конец дивана, на почтительном расстоянии, положив ноги под себя. Тишина длилась долго. — Я не сплю, — наконец сказала Эстер, глядя на своё вино. — С тех пор, как… С тех пор. Как закрываю глаза — взрывы, крики, кровь на твоём свитере. — У меня та же хрень, — призналась Джой. — Только ещё и чувство, что надо было сделать что-то по-другому. Увернуться. Не попасть под эту балку. — Не говори так, — резко оборвала её Эстер. — Ты спасла мне жизнь. Я… — она замолчала, сжав бокал так, что пальцы побелели. — Я не знаю, как с этим жить. С этим долгом. — Это не долг, — тихо возразила Джой. — Это был выбор. Мой выбор. Ты ничего мне не должна. — Но я должна! — вспыхнула Эстер, повернувшись к ней. Её лицо в полумраке было искажено болью. — Ты чуть не умерла! Из-за меня! И я… я даже не знаю, кто ты на самом деле! Зачем ты пришла на «DEF»? Почему тебя так интересует дело Изабель Коллинз? Кто ты, чёрт возьми?! Вопросы висели в воздухе, острые, как осколки. Джой откинулась на спинку дивана, закрыв глаза. — Я Джой Коллинз. Двадцать лет. Сирота. Мою мать убили, когда мне было пять. Отец… чужой для меня человек. Я пришла на «DEF», потому что это единственный способ узнать правду. О матери. О том, почему её смерть всем была неинтересна. О том, почему такие, как ты, — её голос дрогнул, — предпочли забыть. Эстер замерла. — Изабель… она твоя мать? — Да, — просто сказала Джой, открыв глаза. В них стояли слёзы, но она не дала им скатиться. — А Майлз Коллинз — мой отец. Да, тот самый, что строит свою медиаимперию на костях таких каналов, как «DEF». Он не знает, что я здесь. Или знает, и ему всё равно. Он откупился от меня колледжем, который я бросила, и теперь я ему не интересна. До тех пор, пока не стану проблемой. Эстер молча переваривала информацию. Пазл начинал складываться. Дерзость, бесстрашие, знание тёмных сторон медиабизнеса — всё это обретало смысл. — И что ты собираешься делать с этой правдой? — спросила она наконец. — Не знаю, — честно призналась Джой. — Раньше хотела мести. Всем, кто был причастен. Теперь… теперь я спасла жизнь женщине, которая, возможно, была среди них. И это всё запутало. Они снова замолчали. Но на этот раз тишина была другой. В ней не было вражды. Была усталость. И странное, неловкое родство двух людей, у которых отняли прошлое и которые не знают, что делать с настоящим. — Я не сама замолчала то дело, — тихо, будто признаваясь в преступлении, сказала Эстер. — Меня заставили. Пригрозили. Не мне — каналу. Молодой репортёр, полный идей… я побоялась, что всё разрушу. Свою карьеру, карьеру других. Я струсила. И с тех пор… с тех пор я стала той, кем стала. Потому что если ты один раз пошёл на сделку с совестью, второй раз уже не страшно. Джой смотрела на неё. На эту великую Эстер Лорел, сжавшуюся в комок на диване, признающуюся в своём малодушии. И вместо ожидаемой ненависти она почувствовала лишь щемящую жалость. И понимание. — Все боятся, — прошептала она. — Просто некоторые лучше это скрывают. Эстер посмотрела на неё. Их взгляды встретились в полумраке, и что-то передалось между ними по невидимому проводу. Боль, признание, усталость от масок. Джой медленно поднялась. — Мне пора спать. И тебе тоже. Завтра… завтра будет новый день. Она сделала шаг, чтобы уйти, но Эстер протянула руку.  — Останься, — прошептала она. Голос её был хриплым, лишённым всякой уверенности. — Просто… посиди. Пока я не усну. Мне… это нужно. Это было самое уязвимое, что она могла сказать. И самое честное. Джой замерла, потом медленно вернулась на диван, но теперь ближе к Эстер. Они сидели рядом, в десятке сантиметров друг от друга, глядя в ночное окно, слушая нестройную симфонию мегаполиса. И постепенно дыхание Эстер стало ровнее, плечи расслабились. Она не спала, но напряжение отпускало её. Джoй сидела, чувствуя странное тепло в груди. Оно было страшным. Оно было запретным. Оно было единственным живым, настоящим чувством в этой ледяной, прекрасной крепости. И она поняла, что попала в ловушку. Не в ловушку роскоши или власти. А в ловушку этой хрупкой, сломанной, невероятной женщины, которая наконец позволила ей увидеть трещину в своей броне. И сквозь эту трещину пробивался свет.