Грех отца Воскресенья

Глубокая осень. Глубокая ночь. Лютый ливень, стучащий по витражным стёклам. Пустая старая церковь. Душная, как древний склеп, исповедальня. Священнослужитель и грешник. Святой Отец ослабил удушающий воротник с тяжёлым вздохом. В горле пересохло так, будто он глотал пыль на пустынной Сигонии. Он опустил усталое тело на обшарпанный деревянный стул, но спина оставалась прямой. Сбоку от него — очередная заблудшая душа. Грешник, ищущий прощения и Божьего наставления. — Доброй ночи, Святой Отец, — в деревянной кабинке слева раздался приятный и мучительно знакомый священнику голос. — Поможете ли Вы моей порочной душе обрести искупление? — Поведайте мне, в чём желаете покаяться, — голос Отца звучал хрипло, устало, но он старался скрыть это. — А я помолюсь о прощении ваших прегрешений пред Господом. — Скажите, Отец, могу ли я молить об искуплении, если убил человека? — парень упёрся виском в резную перегородку из старой древесины и коснулся кончиками пальцев ткани, что скрывала их лица друг от друга. — Хотя сомневаюсь, что его можно им назвать. — Прошу, поведайте мне больше, — мужчина сидел неподвижно, однако взгляд его невольно устремился к щели перегородки. — Покайтесь. Нелестно. — Разве вы, Отец Воскресенье, и без того не в курсе каждого моего смертного греха? — половицы старой исповедальни противно скрипнули, а вслед раздался глухой стук каблуков. Воскресенье замер. Мужчина, пришедший к нему в эту холодную и дождливую ночь, был никем иным, как Авантюрином, с коим их некогда связывали порочные отношения. — Господин Авантюрин, — по телу пробежали мелкие мурашки. Он прикрыл лицо левым крылом — давняя привычка. — Вы и вправду явились ко мне лишь ради беседы? Авантюрин рассмеялся. Звонко, искренне. Его смех отдавался гулким эхом в стенах опустевшего храма. Парень оперся рукой о перегородку, облегчённо выдыхая. — Простите мою грубость, Святой Отец, — на лице Авантюрина мелькнула кроткая улыбка. — Конечно, я здесь ради этого. Но я бы хотел… Исповедоваться лицом к лицу. Это ведь возможно, верно? — Возможно, — Воскресенье медленно отодвинул тяжёлую тёмную штору; в левом боку в сумасшедшем темпе заколотилось сердце. Его лицо почти столкнулось с лицом Авантюрина, который, казалось, не испытывал ни тени смущения. — Неужели вы совсем не соскучились по мне, Отец? — парень провёл по щеке мужчины тыльной стороной ладони. Священнослужитель отвернулся и ещё глубже скрыл лицо в крыльях. Конечно, соскучился. Но не мог признать сего с лёгкостью. — Пожалуйста, ступайте за мной, — священник бережно убрал длань от своего лица и направился к солее. Не торопясь, по выверенному за годы службы маршруту. Хмыкнув себе под нос, Авантюрин покорно последовал за ним. Два тёмных силуэта освещались редкими вспышками молнии, пробивавшимися сквозь цветные стёкла. Раскаты грома, казалось, заставляли старые стены содрогаться. — Думаю, стоит возжечь свечи, — тихо, почти шёпотом, изрёк Святой Отец, вглядываясь в бездушные оконные узоры. — Это лишнее, — вдруг отозвался за его спиной парень. — Или вы хотите полюбоваться моим лукавым личиком? Воскресенье не ответил, но, взойдя на солею, не стал зажигать свечи. Сия черта Авантюрина всегда удивляла его — в полумраке, где и чёрт ногу сломит, этот парень безошибочно находил путь. Быть может, всё дело в его необычайно проницательном взоре…? Священник обратился лицом к «собеседнику» и едва сдержал удивлённый возглас. Перед ним, на святом амвоне, стоял на коленях самый отъявленный греховодник, какого он только знал. Воскресенье прикусил нижнюю губу и, отведя глаза, вновь укрыл лицо в белоснежных перьях. — Прости меня, Святой Отец, ибо я согрешил, — молвил он, стоя перед ним на коленях. — И согрешу вновь. Ведь даже вы, Отец Воскресенье, не без греха. На лике Авантюрина замерла до жути обольстительная улыбка, с которой он приник устами к ладони Святого Отца. Воскресенье попытался отдернуть руку, но не нашёл в себе сил противиться томному взгляду сиреневых очей. — Ведь похоть — это смертный грех, — продолжал Авантюрин, не отрывая глаз. Его ладони скользнули от прикрытых тканью щиколоток вверх, ощупывая контуры икр, и, не встречая сопротивления, устремились дальше — к ягодицам, скрытым под грубым полотном рясы. — И мы оба подвержены его влиянию. Пальцы без тени сомнения подцепили край хлопкового белья и настойчино потянули его вниз. Сжимая грубую ткань одеяния, парень взметнул её вверх и набросил на свои плечи, скрывая склонённую, словно в молитве, голову. Тяжёлая материя, пропахшая ладаном, полностью скрыла его лицо, ограждая грешника от святыни. Жаркое, влажное дыхание опалило предательски возбуждённую плоть. Длинный, мягкий язык обводил контуры — от чувствительного кончика до напряжённого основания. Густая тёплая слюна обильно смачивала кожу и стекала вниз тонкой струйкой. Каждое глубокое и втягивающее движение губ Авантюрина заставляло отзываться головку судорожным импульсом в его нёбо, выбивая из груди священника сжатый хрип. Тело Воскресенья содрогнулось, как от удара током. Он впился тонкими дрожащими пальцами в плечи Авантюрина до побеления ногтей. Зажмурившись, правой рукой он нащупал чётки и судорожно обмотал их вокруг сведённых в молитвенный жест ладоней. Бусины вдавливались в бледную кожу, оставляя красные отпечатки. Но этот жест был пуст и бессилен. В мыслях всплывали и тут же разрывались обрывки священных писаний, спотыкаясь о влажный, приглушённый рокот, который в ночной тишине казался оглушительным. Невозможно. Абсолютно, кощунственно невозможно было сосредоточиться. Все его мысли, всё существо свелось к тугому, пылающему узлу там, внизу, где губы Авантюрина вбирали его внутрь себя по самое горло. Каждое обещание, каждый данный Богу обет трещали по швам и осыпались в прах под тяжестью липкого, всепоглощающего осознания своей неотрицаемой порочности. И вмиг — всё остановилось. Тепло языка исчезло, оставив после себя лишь щиплющий холод на коже. Тяжёлые складки рясы взметнулись, и Авантюрин вынырнул из-под неё. Он замер, руки сложены на коленях, а голова поднята в сторону Святого Отца. Но каждая деталь его вида — растрёпанные волосы, влага на ресницах, припухшие губы — безмолвно свидетельствовала о только что совершённом непростительном деянии. — Поднимитесь с колен, господин Авантюрин, — вымолвил Воскресенье, проведя большим пальцем по линии челюсти блондина. — Ибо иначе на них останутся синяки. — Волнуетесь обо мне, Отец? — с любопытством поинтересовался мужчина. Его ноги мелко подрагивали, однако он не подавал виду. Святой Отец не ответил. Его глаза скользили по Авантюрину, по его дрожащему от напряжения телу. Этот момент уязвимости… Заставил в душе священника надломить что-то внутри себя. Он медленно опустился перед парнем на одно колено. — Поднимитесь, — произнёс Отец почти шёпотом. Обхватив локти парня, он медленно потянул его на себя, помогая встать. Авантюрин замер, вглядываясь в встревоженное лицо Воскресенья. Вся та присущая ему напускная игривость и ирония в одно мгновение слетели, словно маска. Ноги предательски подкосились, и он тяжёлым, нескладным грузом обрушился на плечо священнослужителя, вынудив того сделать шаг для равновесия. — Кажется, я слегка переоценил свои силы, — он коротко рассмеялся и уткнулся носом в шелковистое основание крыла мужчины, выбив из того удивлённый вздох. — У вас такие красивые крылья, Святой Отец. Так и хочется спрятаться в них… — Помолчите, — выдохнул Воскресенье, и его собственный голос прозвучал неузнаваемо мягко. Он обнял его — мягко, с почти забытой за годы нежностью. Его пальцы сами по себе запутались в мягких волосах. Губы прильнули к светлой макушке в безмолвном, утешительном поцелуе. Их сердца, сперва бешено стучавшие вразнобой, постепенно нашли общий ритм. Авантюрин прикрыл глаза, вжимаясь всем телом, а его ладони прилипли к лопаткам Воскресенья, цепко, как будто он тонул и это была единственная опора. Да, он тоже скучал. Ибо лишь в объятиях этого человека ему было дозволено чувствовать себя спокойно. Святой Отец отстранился и приподнял подбородок Авантюрина, в чьих глазах застыл немой вопрос. — Вы пришли ко мне не для пустой болтовни, — он приблизился к лицу парня. Теперь их разделяли пара жалких миллиметров. — И после произошедшего вам некуда отступать. — Позволите ли вы мне служить вечным псом на алтаре вашей лжи, Отец Воскресенье? — Авантюрин прошептал эти слова точно в уста священника. — Отриньте все свои аскезы, дайте остаться рядом с вами. Ладонь Воскресенья переместилась на затылок парня, и он одним резким движением прижался губами к губам Авантюрина. В страстно-греховном, горько-сладком поцелуе. Парень выдохнул, опаляя жаром дыхания язык Воскресенья, а руки обвились вокруг узкой талии. Его правая рука, скользнув вверх по спине, уткнулась в основание крыла, прижимаясь всей плоскостью к тёплой коже, скрытой под волосами. Крыло встрепенулось, а затем медленно, неохотно расправилось под этим прикосновением, отдаваясь ему. Поцелуй стал нерушимым слиянием двух отступников. Авантюрин, не разрывая уст, сделал первый шаг назад, увлекая за собой Воскресенья, и они попятились в сумрак нефа. Скользя по тьме единой тенью, они достигли первой скамьи для прихожан. Их губы наконец разъединились. Авантюрин, не отрывая от него взгляда, сбросил с плеч обшитую мехом накидку и расстелил её на холодном, тёмном дереве. — Не подобает возлежать со Святым Отцом на голых досках, — прошептал он, и в глазах его вспыхнул знакомый, провоцирующий огонёк. Он лёгким движением развернул Воскресенья и уложил его на ткань спиной. Сам же, не смущаясь, воссел верхом на его бёдрах, пригвоздив его тяжестью собственного тела. Его руки потянулись к груди священника; пальцы, ловкие и неумолимые, расстегнули пряжки рясы, а затем стянули навязчивую нижнюю рубашку, обнажая мерцающую в полумраке кожу. Длани Воскресенья пробирались под надоедливую одежду и почти болезненно впивались в бока Авантюрина. Он играл по его правилам. Терпел. Знал, что тот не изменился за эти годы. Отец следил, как Авантюрин, не отрывая от него похотливого взора, сбрасывает с себя остатки одежды. Как обнажённым коленом прижимается к его истосковавшейся плоти, как выпрямляется над ним во всей вызывающей наготе. И как наклоняется к брошенным брюкам, доставая из кармана маленький тюбик — с до одури знакомым, приторно-клубничным ароматом прошлого. Липкая ягодная жидкость стекла по пальцам Авантюрина. Медленными, томными и нарочито отчётливыми в полумраке движениями рука скользнула промеж его собственных бёдер, погружая в себя первый палец. От прикосновения холодной смазки к разгоряченному нутру он невольно прижался лбом к груди Воскреснья, из гортани сорвался приглушённый стон. За первым пальцем последовал второй, движения становились глубже, настойчивее, а стоны звонче. Всё это — спектакль одного актёра для единственного зрителя. А зритель хранил молчание, и только его хватка на узких бёдрах парня говорила красноречивее любых слов. Его рассеянное сознание было полностью поглощено этой богохульной картиной: влажными звуками, сладостным голосом Авантюрина, кончиками волос, щекотавшими его грудь. Оно тонуло в каждом изгибе тела, которое он жаждал. — Ну же, Святой Отец, — выдохнул он наконец, хриплым от натуги и возбуждения голосом. — Причасти меня… Своей душой, своим телом. Он приподнялся, найдя опору в груди священника. Медленно, дразнясь, он опускался вниз. Сантиметр за сантиметром ощущал, как всё ещё тугие мышцы плавно растягиваются, выбивая порочные звуки из самой гортани. Воскресенье задохнулся. Его пальцы глубже впились в кожу Авантюрина, но он не двигался. Он позволял этому лукавому личику и прекрасному телу делать всё, что тот пожелает. Святой Отец наблюдал: за дрожью век, за судорожным размыканием губ, выпустившим из горла низкий, густой хрип, за каждым движением. Авантюрин скользил вниз, поглощая его целиком, и когда, наконец, достиг самого основания, они оба замерли в сладостной истоме. Парень начал двигаться. Первым. Самостоятельно. Поднимая и опуская бёдра в ленивом, сводящем с ума ритме. Каждое движение было глубоким, выверенным, провокационным. Он закатывал глаза, издавая вульгарные, протяжные звуки, вызывая лёгкую судорогу в белоснежных крыльях Отца. — Они так прекрасны, — рука сама потянулась к пушистому оперению, нежно зарываясь в нём. Он наклонялся вперёд, касаясь подушечками губ каждого перышка, скользил к мочке уха, алым щекам, чтобы следом припасть к мягким губам в поцелуе. Их поцелуй был долгим и сладким, как елей. Медленно, оставляя на коже плеча Воскресенья влажные, горячие следы, он опускался ниже, и его дыхание переходило в тихий шёпот: — Святой Отец, ты словно падший ангел. — Давай же, Отец, — продолжал Авантюрин, его голос был низким, убедительным. — Не заставляй меня терпеть ещё больше. — Ты… — выдохнул Воскресенье, поглаживая щеку Авантюрина. Он прикрыл глаза крыльями и выдохнул. — Ради всего святого, перестань называть меня так, когда. — Когда мы занимаемся сексом прямо в стенах церкви, господин Воскресенье? — на его лице расползлась по-лисьи хитрая улыбка. — Разве сейчас это имеет значение? Скорее, не мучай мою изголодавшуюся душу… Это была не просьба, а мольба. И Воскресенье ответил — почти властным, но плавным движением. Его ладони скользнули с бёдер Авантюрина на талию, подхватили парня, словно тот был невесом, и уложили ничком на расстеленную ткань. Священник сошёл с ложа, и в полумраке проступил новый, покорный силуэт: таз Авантюрина, лежащего на животе, был вызывающе приподнят, обнажая всё, что прежде скрывалось. Сам Воскресенье опустился к нему, коленом упершись в скамью, а его ряса, сползшая с плеч тёмным полотном, растеклась вокруг волнами. Второй ногой он твёрдо уперся в холодный пол, ища опору. Он придвинулся вплотную, уперся между бёдер парня и прижался грудью к его спине. Кончики крыльев, коснувшиеся шеи Авантюрина, заставили того вздрогнуть. — Продолжай, — произнёс мужчина, двинувшись промеж плотно сжатых ног. — Не молчи. Авантюрин сдавленно выдохнул, его спина прогнулась в немой просьбе. Их тела вновь соединились воедино. Не резко, но твёрдо — одно глубокое, неумолимое движение навстречу самой его сути. Громкий, откровенно влажный звук кожи разрезал церковную тишину, и Авантюрин ответил ему протяжным, сдавленным от нахлынувшего ощущения стоном. — О, Господи… — выдавил из себя Авантюрин, и его голос был полон благоговения и похоти. Теперь вёл Воскресенье. Страстно и неистово — всё, как любил его благоверный. Скамья дрожала и скрипела под их слившимися телами. Каждый толчок отзывался звонким шлепком кожи о кожу, слагаясь в симфонию запретной похоти. Он вдавливал Авантюрина в мех накидки, а тот в ответ лишь впивался пальцами в основание его крыльев, вырывая у Святого Отца последние призраки целомудрия. Авантюрин больше не мог — да и не пытался — сдерживать голос. Воздух рвался из его связок высокими, надрывными вибрациями. Они бились о каменный потолок и падали вниз множественным эхом, гуляя по пустому пространству. — Да! — его вскрик отдался отголоском в ушах Воскресенья. — Вот… вот здесь… — пальцы впились в перья, когда очередное движение выбило из него разум. — Твои движения сводят меня с ума! Не останавливайся… От сдержанности не осталось и следа. Всё растворилось в яростном, всепоглощающем ритме, в котором их тела срослись в нечто горячее, влажное, неделимое. Каждое движение рождало новый выдох, новый стон, новый пошлый звук. Воздух становился густым и тяжким от сладковато-терпкого запаха, липкого пота и горьковатой пыли, взметнувшейся с каменного пола. Последние нити самоконтроля Воскресенья окончательно разорвались. Глухой, сдавленный полустон вырвался из его сжатой глотки, когда он вобрал в себя Авантюрина финальным, выворачивающим наизнанку толчком, и замер, изливаясь долгой, обжигающей пульсацией. Авантюрин встретил этот поток жара полным, судорожным сжатием всего тела. Поясница напряглась и выгнулась, а мышцы до предела обхватили Воскресенье серией глубоких, жадных спазмов. Остатки кислорода вырвались из лёгких с надорванным хрипом. И тело разом обмякло тягучей негой. Наступившее молчание нарушали только свистящие, неровные вздохи и остаточные сокращения в мышцах обоих. Воскресенье медленно, почти нежно, высвободился, ощущая, как каждое движение отзывается ленивой усталостью во всём теле. Авантюрин, не двигаясь, повернул голову и улыбнулся ему — улыбкой усталой, счастливой и бесповоротно греховной. — Ну что, господин Воскресенье… — прошептал он, касаясь уст священника в лёгком поцелуе. — Достаточно громко для первого причастия? Воскресенье не ответил. Он лишь потянулся, притянул его к себе и позволил усталости накрыть их с головой. Воздух между ними был густым и откровенным, как признание. — Вставай, — наконец сказал он. Голос прозвучал хрипло, но без колебаний. — Нужно… очиститься. Авантюрин, не споря, с тихим, уставшим выдохом подчинился. Пока он собирал с пола свою одежду, взгляд его скользнул по затылку священника, по беспорядочным, осквернённым крыльям, торчащим будто после драки. — Воскресенье, — тихо, почти беззвучно позвал он, когда тот уже двинулся к двери в глубине нефа. Мужчина остановился, застыв в полуобороте, но не взглянул на него. — Могу ли я хоть на что-то… надеяться? — проговорил Авантюрин, и в голосе его внезапно послышалась неуверенность, столь нехарактерная для него. Не произнеся ни слова, Воскресенье медленно приподнял одно крыло — с несколькими безжалостно вырванными перышками — и смущённо прикрыл им своё лицо. Бесполезная попытка спрятаться от вопроса, от этого пронизывающего взгляда, от всего содеянного. — Аппетит приходит во время еды, верно, Авантюрин? — голос был приглушён, его ответ прозвучал тихо и неоднозначно. Уголки губ парня дрогнули, расплываясь в слабой, но понимающей улыбке. Он последовал за удаляющейся фигурой в темноту коридора, к купальням для священнослужителей, где ледяная вода должна была смыть внешние следы греха. Те, что внутри, уже пустили первые, неистребимые корни.