Одержимость учителя Сяо

      Утром Сяо Чжань двигался по кухне почти беззвучно, отмеряя воду для клейкого риса с концентрацией хирурга. Он готовил завтрак для своего милого, заточенного белокурого ангелочка. Пока рис разваривался в бархатистую массу, Чжань нарезал огурцы соломкой, его мысли витали около заветной двери. Так же быстро нарезал лук и грибы шиитаке, его руки помнили движения лучше, чем кисть. Положил на сковороду два яйца, и желтки остались целыми. Поднос стал произведением искусства: рис, хрустящие золотые палочки, два солнечных жареных яйца, стакан молока с лёгкой пенкой. Салат лежал изумрудной россыпью. Войдя в спальню Чжань поставил всё на низкий прикроватный столик. Ибо сладко потянулся, он увидел Чжаня.       — Доброе утро, — его голос был тише шелеста штор. Тебе это явно не помешает Чжань достав футболку и штаны из шкафа протянул их ьелокурому юноше. Ибо ослеплённо моргнул, пытаясь собрать в кучу обрывки воспоминаний о вчерашнем вечере: тёплый дождь за окном, смех, переливчатый, как разлитое рисовое вино, и эти руки, которые сейчас протягивали ему одежду.       — Отвернись, — выдохнул Ибо, и краска залила его шею и грудь, контрастируя с бледностью кожи. Чжань усмехнулся уголком губ, но повиновался, повернувшись к окну. Звук ткани, скользящей по коже, был громче любого признания. Он помнил каждый изгиб этого тела под дрожащими пальцами.       — Спасибо но мне пора, — Ибо уже был у двери, его пальцы сжали косяк. Чжань настиг его в один шаг. Его рука обхватила запястье Ибо — пульс бился там, как пойманная птица.       — Сбегаешь, не попрощавшись? — его дыхание коснулось уха белокурого юноши. — Хотя бы позавтракай. Вблизи родинка под нижней губой Чжаня казалась маленькой чёрной точкой притяжения. Ибо замер, ослеплённый внезапной близостью, теплом, исходящим от мужчины, и памятью о том, как эти же губы вчера нашли его собственный рот в полумраке гостиной.       — Я… — начал Ибо, но слова застряли в горле, когда Чжань слегка прижал его к стене, не отпуская запястья. Пространство между ними сократилось до опасного минимума, наполненное невысказанным вопросом и тяжёлым, сладким ожиданием. Сяо Чжань почувствовал, как его собственное дыхание застряло в горле, когда он ловко преградил путь к двери своим телом.       — Непослушный гость, — его голос был тихим, в нем играли нотки чего-то большего, чем простая забота, — даже не попробовал мою кашу. Чжань не отпускал запястье Ибо, его большой палец невольно провёл по нежной коже на внутренней стороне, чувствуя учащённый пульс. Ван Ибо замер, его спина напряглась, будто готовая к прыжку.       — Я… мне нужно домой. Солнечный свет, падающий из окна, на золотые пряди его волос и играли на контурах мышц под простой футболкой, которую так бережно выбрал Чжань. Художник медленно приблизил лицо, позволяя тому самому родимому пятнышку у губ оказаться в сантиметре от глаз Ибо.       — А что, если дом — это здесь? На сегодня. Взгляд Чжаня скользнул вниз, к едва заметной дрожи в уголках губ юноши. Вчера ты был куда разговорчивее, когда обнимал меня.       — Съешь хоть ложку. Ради меня.       — Хорошо, только отпусти меня. Ложка на мгновение замерла у губ Ибо. По спине пробежала смесь стыда и странного возбуждения — он ел, а Чжань жадно впитывал каждую его линию. Шелест грифеля по бумаге был громче тиканья часов.       — Не крути головой, — голос художника был низким и властным. — Я работаю с твоей шеей, с изгибом ключицы, когда ты глотаешь. Ибо послушно замер, но чувство наготы под этим взглядом лишь усилилось. Он откусил кусок булки, стараясь двигаться естественно, хотя каждая мышца была напряжена. Он чувствовал, как взгляд Чжаня скользит по его гортани, останавливается на влажном блеске губ.       — Хорошо, — пробормотал Чжань, и в его голосе прорвалось удовлетворение. — Именно так. А теперь пей молоко. Медленно. Ибо поднес скакан, ощущая, как тепло разливается внутри, контрастируя с холодком в животе. А на губах оставался белый след, который он облизнул. Он видел, как быстрые, уверенные линии рождают на бумаге его собственный образ — не просто портрет, а что-то более интимное. Пятно варенья в уголке рта, растрепанная прядь волос, упавшая на лоб.       — Ты… всегда так работаешь? — выдавил Ибо, поставив чашку.       — Только когда модель того стоит, — отозвался Чжань, не отрываясь от альбома. Его палец стер что-то на рисунке, мягко, почти ласково. — Ты не просто ешь. Ты отдаешься процессу. Это красиво. Это… честно. Ибо почувствовал легкий румянец. Между ними повисло напряженное молчание, наполненное лишь звуком завтрака и скребущим карандашом. Художник вдруг встал и сделал шаг вперед.       — Здесь, — он коснулся кончиком карандаша не бумаги, а кожи Ибо, проведя легкую, холодную черту по его обнаженному запястью. — Сухожилие играет, когда ты держишь вилку. Я не мог это уловить с расстояния. Прикосновение обожгло. Ибо задержал дыхание. Карандаш замер, превратившись из инструмента искусства в орудие невысказанного вопроса.       — Спасибо за завтрак, — пробормотал Ибо, глядя в сторону, — но думаю, мне пора. Его попытка выскользнуть была жалкой, как трепет птицы в кулаке. Чжань не отпускал.       — Почему уходишь? — голос учителя был низким, обволакивающим, как теплый дым. — Мы же еще не закончили рисовать. Ибо чувствовал, как нагревается воздух.       — Но мне… я… нужно… — слова утонули во внезапной близости. Чжань притянул его к себе, грубовато, без изящных предупреждений. Их губы встретились. Это не был нежный вопрос — это был утверждающий ответ. Губы Чжаня, чуть шершавые, влажные, безоговорочно захватили его. Ибо задохнулся, не от недостатка воздуха, а от шока, от того, как мгновенно всё внутри него вспыхнуло и сдалось. Его «нет» испарилось, словно его и не было. Руки учителя скользнули с его талии вниз, ладони, грубые от работы, обжигали через тонкую ткань его штанов. Палец провел по внутренней поверхности бедра, и Ибо вздрогнул всем телом, непроизвольная дрожь, которую он не мог подавить. Его собственная предательская плоть откликалась, кровь гудела в висках. Чжань оторвался от его губ, дыхание горячее на мокрой коже.             — Холст еще слишком пуст, — прошептал Чжань прямо в его ухо, и мурашки побежали по спине Ибо. — Контуры едва намечены. Одна рука задержалась на его бедре, сжимая, другая потянулась к пуговицам его джинс.       — Ты будешь моей палитрой сегодня. Голубой шелк галстука, который Чжань достал из кармана, туго обвил тонкие запястья Ибо, затягиваясь изящным бантом над изголовьем кровати. Шелк пахнет одеколоном Чжаня.       — Ты чего делаешь? Сейчас же развяжи! — голос белокурого юноши дрогнул, выдавая страх, который Ибо тщетно пытался скрыть за шипящим протестом. Чжань лишь приглушенно усмехнулся, его пальцы, холодные от металла запонок, провели по пылающей скуле Ибо. Прикосновение было одновременно нежным и неумолимым, как судьба.       — Тише, милый. Доверься мне. Его губы прижались к губам юноши в поцелуе, который не просил разрешения, а брал его. Этот поцелуй был влажным обещанием и молчаливой угрозой. Ладонь Чжана скользнула вниз по ребрам, по изгибу бедра, и Ибо вздрогнул всем телом. Мурашки, острые и тревожные, побежали по коже, а во рту стало сухо, как в пустыне. Чжань уложил его на шелковистую прохладу простыней, фиксируя связанные руки выше головы. Каждая пуговица расстегивалась с театральной медлительностью, обнажая грудную клетку, вздымающуюся частыми, прерывистыми вздохами. Его губы, горячие и влажные, опускались на ключицы, на напряжение живота, вычерчивая карту покорения.       — А-ах… — подавленный стон вырвался, когда Ибо почувствовал, как зубы слегка сжимают его сосок.       — Вот так, милый. Не сдерживай себя, — прошептал Чжань, его дыхание обожгло кожу на внутренней стороне бедра, пока он стаскивал штаны Ибо. Воздух коснулся обнаженной плоти, и юноша попытался сомкнуть ноги, но колено Чжаня мягко, но твердо помешало ему. Пальцы, смазанные чем-то прохладным и скользким, коснулись напряженного мышечного кольца.       — Пожалуйста… не надо. Я… я не хочу. Мне будет больно.       — Потерпи чуть-чуть, — голос Чжана звучал как бархатный наркотик. Он заглушил дальнейшие мольбы очередным поцелуем, глубоким и захлестывающим, пока его палец медленно, неумолимо преодолевал сопротивление. Боль, острая и обжигающая, сменилась странным, пугающим давлением. А потом… потом появилось другое чувство. Жар от тела Чжаня был единственным источником тепла для Ибо, привязанного к спинке кровати шелковыми галстуками самого художника. Губы Чжаня, привыкшие к точным мазкам и тонким линиям, теперь выписывали другую картину на горячей коже. Его поцелуи были как следы краски — влажные, жгучие, нестираемые. Ибо закинул голову назад, и его тихий стон растворился в скрипе пружин матраса.       — Милый, — голос Чжаня был низким, как вечерний ветер за окном. — Сейчас тебе придется чуть потерпеть. Он вел себя как мастер, доводящий до совершенства каждый сантиметр холста. Смазанная головка его члена, будто кисть, коснулась напряженного входного отверстия и начала неумолимое, медленное вхождение.       — Ай! Больно… Пожалуйста, не надо, — Ибо дёрнулся, шелк врезался в запястья. Его протест был пойман ртом Чжаня, заглушён глубоким, требовательным поцелуем.       — Чуть потерпи, мой ангел, — прошептал он, отрываясь от его губ. Движения оставались размеренными, выверенными. Когда он вошел полностью, то замер, позволив телу юноши принять его, привыкнуть к новому наполнению. Дыхание Ибо перешло с рыданий на прерывистые всхлипы. Затем ритм изменился. Чжань начал двигаться, и с каждым толчком Ибо терял остатки стыда.       — Быстрее… Пожалуйста, — его стоны стали мольбой, молитвой единственному божеству в этой комнате.       — Ах ты, мой милый ангелочек, такой нетерпеливый, — усмехнулся Чжань, но послушно ускорился. Его пальцы впились в бёдра Ибо, оставляя синеватые отпечатки, новые детали на этой живой картине. К кульминационной развязке они подошли практически вместе. Руки Ибо были свободны Чжань развязал галстук и бросил его на пол. Тишина в мастерской была густой, сладкой и полной запаха их тел. Чжань лежал на спине, грудь вздымалась, а рука всё ещё владела Ибо как собственностью — ладонь тяжёлым тёплым грузом лежала на его потном бедре. Ибо дышал ртом, смотря в потолок из сломанных балок. Каждый нерв ещё звенел, но теперь это был смутный гул под кожей, отголосок бури.       – Никогда не думал, что цвет боли может быть таким ослепительно-белым, – прошептал Ибо, голос сорванный и полный чуда. Чжань повернул голову, тёмные глаза изучали профиль юноши. Он провёл большим пальцем по коже Ибо, там, где начинал проступать синяк в форме полумесяца.       – Это не боль. Это подпись. Моя на тебе. Его голос был низким, бархатным, насыщенным обещанием. Ибо вздрогнул. Чжань приподнялся на локте, его тень накрыла Ибо целиком.       – Ты дрожишь, – констатировал он, не спрашивая. Его взгляд опустился ниже живота Ибо, к их всё ещё соединённым в сырости телам. Чжань ещё не стал мягким внутри него; он просто ослабил хватку, позволив превратиться в тёплую, инертную тяжесть.