заседание сверчков

— Что там у тебя? — для Ритуза было в новинку, что Мику волновали не только чужие отношения. Неужели еда? А может она снова что-то подсыпет ему, в благих целях. — Анализ, химия, еще раз химия, это все далеко от тебя. И анатомия, — она тоже вздохнула, — Я не хотела это рассказывать, но может тебе станет от этого легче. Я тоже стипендиат. — Да? — а что это значило? Что-то важное? — Ты не удивился? — Удивился, но была причина не рассказывать? Я просто говорил всем, кто спрашивал? Да какая разница? Я просто не хотела, чтобы меня запомнили, как бюджетника. — Это плохо? — Ритуз все еще не нашел логичной цепочки. — Без разницы, это зависит от ситуации, — значит, в наружности люди тоже часто не говорят всю правду, — Ты даже не разговариваешь ни с кем. Стипендиат ты или нет — это уже ни на что не влияет. — Я много молчу? — даже это в обществе запрещено? Что это за всемирная секта? — Я удивляюсь тому, как ты киваешь людям, в знак поддержки разговора, но даже не скрываешь, что тебе все равно. Вот сейчас ты выглядишь так, будь-то бы даже не задумываешься о моих словах. — Я? Ладно, — В лагере тоже самое замечали, — Но я думаю на латыни, я даже не все слова понимаю, — частично это правда, он ужасно читает имперский. Разговаривай он с людьми по переписке, то эта идея ничем хорошим не закончилась бы. Правда, обычных диалогов это никак не касалось. — У тебя даже акцента нет, — Мика раскрыла один из учебников, ища нужную страницу. — Я разговаривал на нем раньше, еще давно. — Я имею ввиду то, что ты очень отстраненный от общества. Я могла бы еще понять, если бы ты общался с семьей или близкими друзьями, да хоть с хомяком, но я не представляю, как можно почти ни с кем не говорить, — Мика продолжала разговор, руководясь эмоциями. Ритуз боялся всей сложившейся ситуации. Он легко может сказать что-то невпопад и все это закончилось бы не лучшим образом. — Я имею в виду, что даже в ситуациях, как сейчас, ты в первую очередь идешь писать математику. Я не понимаю, как можно не замечать всего остального вокруг. Я из-за этого даже ни одну школьную тайну так и не рассказала за все это время. — А сводничество? — Это само собой, — Мика отмахнулась, — Просто, если человек после такого проснется, я думаю, что он в первую очередь спросит о родителях, дате, времени, но не о домашке… Пока Мика снова не продолжила его ругать, Ритуз попытался подвести тему к концу. — То есть, ты бы тоже спросила именно это? — Может нет, но я думаю, что так было бы правильно. А ко мне все равно вряд ли приедут. — Ладно, — если теперь поведение Ритуза могут считать за отклонения после инфаркта, то он и потом может позадовать нужные вопросы. — Если бы не стипендия, даже представлять нет смысла, где мне пришлось бы учиться или работать. У меня, не хочу говорить об этом, но такие родители, что они вряд ли помнят, куда я уехала. — Да? — звучало неубедительно, но Мика продолжила этот театр одного актера. — Я понимала, что нужно в лицо хоть раз сказать, куда я ухожу, но думаю, что они были слишком пьяными. — Так сказала бы, когда они протрезвеют, — из вежливости, наверно, стоило подыграть. — Я так понимаю, твои родители не пили, — через секунду Мика опомнилась, — А, точно, извини. Вообщем я все равно ждала уже, когда придут результаты с разных училищ. Вот когда пришло первое подтверждение, что меня берут, я уехала, насколько помню, на следующий день рано утром. Меня взяли аж на шестилетнюю программу, поэтому я радовалась тому, что буду жить, по крайней мере, отдельно. — Мг, — Ритуз не нашелся, что ответить. Мика словно читала текст с учебника, который только открыла, настолько заученно и безразлично это звучало. Можно было хоть добавить эмоций. — Что ты об том думаешь? —-То есть мне тоже самое говорить, если спросят про то, откуда ты? — Ритуз все равно воспринял все серьезно. — Это хотя бы звучит убедительно? — спросила Мика, перелистывая страницы дальше. — Ты не похожа на человека, который жил с кем-то пьющим, — Хоть Ритуз и мог вспомнить разве что одного Вендиса из тех, кто пил. Но в лагере часто попадались дети из таких семей, — Если на то пошло, твое поведение больше похоже на психопата. — Что? Я? — Мика удивленно перевела на него глаза. Это вряд ли надо было говорить вслух, вот что понял Ритуз. — Или нет. Показалось, — отмазался Ритуз. Мика перевела такие же удивленные глаза обратно на тетрадь. Ритуз удивился, что Мика вдруг так много стала о себе рассказывать. В теории, он не способен ей рассказать что-то взамен, но она почти в открытую заявляла, что тоже что-то недоговаривает. Хоть это и наивно с её стороны, но, может, это черта южан. Просто Ритуз даже сам с собой о таком не говорит. Он ни в чем том, что знает о себе, не уверен. Он не убеждал себя, что был, наверняка, человеком, или что роботом, или что Рис умер или выжил. Ритуз, конечно, знал, что его желание умереть тоже неискренне. Возможно, он просто не знает, есть ли в этом смысл. Даже, вон, Рис покончил с собой и Ритуз теперь стал сомневаться, должен ли он сделать тоже самое. Зачем люди вообще застреливаются, когда черная полоса в жизни заканчивается. Не мог же он взять и уверовать в Бога, думая, что встретиться со всеми теми, кто уже умер. — Летом у меня подработка в лагере, — Мика снова поменяла тему, — Думаешь, я не коплю? Еще три года и придется искать работу по диплому. — Бывает, — Ритуз завязался в узел, придумывая ответ на такую историю. Стоит выдать из себя хоть что-то, — Меня даже на подработку никуда не взяли. — Я думала, твое счастье обеспечено, если ты можешь писать физику. — Деньги всем нужны, — он же и физику пишет только потому, что он ничего больше и не умеет. — Кстати, какой вообще смысл был выбирать професию, которую прийдеться так долго учить. Всмысле ты думаешь, что доживешь до выпуска со своим больным сердцем? Это прямо как во второй тайне училища, потом расскажу. Ладно, наверно, я тут прослежу за тобой до утра и потом уеду обратно, — Мика встала осмотреть масштаб начатых работ. На кровати уже лежала всевозможная ерунда, от кубика Рубика до ее чертежей. — Зачем химикам учить анатомию? — Ритуз сам не заметил, как спросил, но чертеж черепа напоминал о том, что Мика — будущий инженер, хоть здесь это и называлось по-другому, будь то химический технолог или физик. — Может, тебе нужно было поступать на биохим? — она пока спрятала остальные вещи в сумку. — Просто интересно, как можно спокойно относиться к чему-то такому. Я видел здесь, на кухне, как люди боялись притронуться даже к обычной сырой рыбе или к куриному филе, но чтобы ковыряться в человеческих потрохах? Вам это доставляет удовольствие? — Ритуз продолжил ждать, рассчитывая на ответ. — Тебе говорили, что ты брезгливый? — Ритуз не понял. Это он брезгливый? — Что ты имеешь ввиду? — Ты брезгуешь самому общаться с людьми, ходить в другие места кроме дома, носить вещи, если они не чистые до стерильности, при этом ты брезгуешь убираться. Тебя не переубедить, что тактичность в обществе важна и не всё нужно говорить прямо. Тебя вообще ни в чем не переубедить, если это не связано с югом. Вот с югом что тебе не скажешь, ты сразу веришь. Ты знаешь, как сложно удержаться, чтобы лишний раз не пошутить? — Ничего себе, — Ритуз не знал, что сказать. Это было странно? В любом случае, ему интересно немного другое, а не свое поведение, — Так как вы учите анатомию? Мне интересно, в чем она у вас отличается. — Тебе снова всё равно? Опять, — она цыкнула и закрыла лицо руками. Только стянув их вниз она еще раз выдохнула и открыла сумку еще за чем то. Даже такому недочеловеку, как Ритузу, было неудобно и дальше разговаривать о чем-то личном, пусть и говорила в основном Мика. Сложно правильно вести себя с человеком, который явно на эмоциях, раз рассказывает все свои секреты и мысли, будь-то не задумываясь. Когда Мика успокоиться, ей вряд ли понравиться такой рассклад. Ритуз и в лагере понял, что большинство резких перемен — импульсивные. — Сегодня, к примеру, у нас были части черепа. Пусть уже назвали бы это изобразительным искусством, раз мы просто бесконечно зарисовываем все подряд. — Череп? — они там что, выкапывают кости с кладбища. — Да, череп. Брезгуешь? — Это же человеческий череп, в нем когда-то были глаза, он когда-то был частью целого человеческого тела, которое сейчас лежит где-то без головы, — Мика уже сощурила глаза и скривила лицо, как от лимона, но он продолжил, — А кому-то из живых пришлось отсоединять его от хребта, там столько хрящей, что это не быстрое дело. И где-то в другом месте лежит позвоночник этого же человека. Может, в ком-то еще доживают век его органы. Этот самый человек может ходить среди нас. — Ты закончил? По-твоему, нам настоящий череп вот так возьмут и покажут? Просто муляжи. — Ясно, — так они зарисовывали муляж или статую. Это уже действительно какое-то рисование, — И как ты будешь перерисовывать? Если это учебник, то можно просто обвести, там есть трюк с фонариком. — Ты думаешь всё так просто? — у Ритуза отвалилась челюсть, когда Мика достала череп из сумки, тоже без черепа, чтобы доказать ему обратное, — Тут целый натюрморт. — Откуда он у тебя? — до этого хотелось спокойно отлежаться, пусть и как в морге. Теперь же Ритуз жалел, что второй раз встать и кинуться уже в угол у него не получиться, так как длины капельницы просто не хватит. Возможно, у него и правда был болевой шок. А может, просто ноги отказали. — Меня вызвал твой этот физик посреди урока и сказал брать все свои вещи, поэтому я захватила и череп с полки, все равно они все на одно лицо. — У тебя есть рисунок, где ты его начала? — Его то было проще взять. Но ты понимаешь,как я нервничала, когда мне пришлось ехать в больницу, еще и с этим дурацким черепом нашего анатомика. Вообще я не собиралась его тебе показывать, но ты сам как-то до него докопался. — Ты сама начала про него говорить. — Если бы ты не спросил, я бы не вспомнила. Из-за двери послышался стук, когда Мика подпрыгнула. Затем дверь приоткрылась, а она то ли уронила, то ли бросила все на пол. Ритузу было проще, он спрятал свою тетрадь под одеяло. — Ритуз должен поесть. У вас всё хорошо? — медсестру не интересовало ничего другого, что могло бы перебороть желание наконец выспаться, хотя бы ночью. Она не дождалась ответа и снова ушла. Только спустя паузу Мика принялась собирать разбросанные вещи. — Почти заметили. Я не представляю, чтобы со мной сделали, заметь она череп. Наверно, препарат в формалине, — Мика стала собирать все вещи обратно на кровать, — И у меня был еще вопрос. Ты может и на стипендии, но, может, ты займешься чем-то интереснее? — У меня нет других интересов. — Как знаешь. Вот так получилось, — она сопоставила немного помятый лист с зарисовкой и сам череп. — Они вообще разные, — это было очевидно сразу. — Да? Я думала, все черепы похожы, но эти вообще разные. Если этот череп особенный, из какой-то определенной эры, то мне сильно не повезло. — Нет, просто ты рисовала женщину, а это мужчина. — У него что, борода? — она сравнила натюрморт, не опуская лист, — Это из-за лба? На черепа его словно нет. — Вы разве не учили это? — действительно похоже на рисование, а не анатомию. — Ты думаешь, я знаю каждый предмет? Ты сам на одном несчастном еле держишься. Я до сих пор удивляюсь, как это вообще. — Мне сказали, что еще нужно вытянуть хотя бы имперский язык. Неграмотный физик им не подходит, — было б странно, если бы подходил. — Ты же нормально разговариваешь? — А пишу? — Ладно, но даже если у тебя нет родителей или попечителей, к тебе относятся довольно снисходительно. Ты можешь отдохнуть или заняться чем-то, не связанным со стипендией, хотя бы в первые дни. — Кубиком Рубика например? Зачем? — эти головоломки выглядели как работа без причины. — Ты же должен чего-то хотеть. — Ладно. Ну как, например, дела у Лёсика и Альбы? И как у вас дают имена? Она вообще не похожа на Альбу. И может ты знаешь Артифекса, он вообще связан с музыкой. — Его должны звать по-другому? — Мика разложила чертеж на простыни, где места нашлось предостаточно. — Чтобы имя описывало человека. — Ты из этих, из тех, кто верит в гороскоп? Имя просто должно нравиться на звук, — Мика снова сощурила глаза, но отвела их в сторону. Это и называется брезгливость? Впрочем, Ритуз радовался и тому, что смог прогнать лишний страх инженеров из-за всех этих бессмысленных разговоров. — Но имя же как-то подбирают. А так они словно как попало раздаються. — Просто выбирают на свой вкус. Нет же никаких правил? — Как-то в разброс. Каждый делает, что хочет. На севере имя может значить пожелание например, или то, что ему нужно сделать. Имя — это уже какая-то информация о человеке, — Ритуз чуть не заикнулся про подопытных. — Сделать? В каком таком плане? — К примеру там “первооткрыватель” или “проводник”. С таким значением, — технически, такие имена и вправду попадались. — Это слишком странно звучит. — Это только значения, это же не сами названия. — Имена правильно говорить, — Мика снова его исправила. Менталитет еще нужно подтянуть. — Да-да, — Имена так имена, — Может, это странный вопрос, но он, в принципе, связан с именами. — Ну? — Мика, ты твои поступки или мысли? Кем вообще считается человек на юге? — Мика приоткрыла глаза. Зрачки, как в маятнике, ходили по комнате слева направо и справа налево. — Ну ты и задал вопрос. Не думала, что физматы о таком думают. — Может ты еще знаешь теорию про судьбу. Существует ли она и есть ли параллельные вселенные. — Так, подожди, я думаю. — Я не пишу физику днями на пролет, — Ритуз запоздало попытался оправдаться. — Именно этим ты и занимаешься, — Мика отмахнулась, — Не скажу за всех, но я бы сказала, что я это тот, кто задается таким вопросом. — То есть? — Ритузу не понравился ответ, который он не смог понять. Может, этим он и отличался от людей с наружности, что не понял смысла. — Человек же тоже долгое время не знал, как выглядит, пока не изобрели зеркало. Нет же еще полностью объективного человека. Видимо, пока что не изобрели то, как можно увидеть себя со стороны в полной мере. Ритуз задумался. Он не ожидал, что Мика станет рассматривать его вопрос. Он задал его из интереса, странный ли этот вопрос для южан вообще и имеет ли он право на существование, а не чтобы узнать мнение со стороны. — Кстати, я тоже вспомнила, что именно хотела спросить, когда ты, наверно, спал? — она с вопросом посмотрела на Ритуза, но не дождавшись ответа продолжила, — Тогда тебя пару раз обливали водой, у тебя же текла кровь из носа. Я думала, что что-то в этом есть странное, но только потом поняла. Почему у тебя не смывается краска с волос? — Краска? — Ритуз успел забыть об этом. Темные корни уже сильно отрасли, а синюю краску он почти вымыл. В лагере вообще были странные порядки. Раньше он не удивлялся подобным странностям, живя всю жизнь по одним и тем же правилам, но сейчас, оглядываясь назад, он каждый раз поражался чему-то еще, на что он теперь смотрел по-другому. К примеру, так было с волосами. Теперь ему уже казалось странным, что у большинства людей с наружности натуральный цвет волос, и что их не перекрашивают просто под цвет команды или взвода, школьного класса или рабочего. В его взводе, где был и Рис, присвоили синий цвет. За два года химикатная краска из лагеря, въевшаяся глубоко, так и не вымылась до конца. Возможно, давно уже стоило подстричься. Тем более сейчас, когда ему было достаточно просто подравнять, а не бриться под ежик. — Черный вымывается в синий, — Ритуз подзавис, придумывая оправдание. — Ты крашенный? То есть нет, а какой у тебя настоящий цвет волос? — Тоже черный. Я закрашиваю седину, — Ритуз хоть и откровенно врал, но если так задуматься, он даже не знает, есть ли у него седые волосы на самом деле. Он же не всматривался в корни на затылке, а в лагере волосы все время красили. Это было и своеобразной меткой детей. Считалось, что в снежную погоду, даже если ребенок забежит в лес, его найдут как раз по яркому пятну на голове, а не чему-либо другому. — Ну да, с темными волосами не удобно. У меня, например, седые волосы даже не заметно, — Ритуз засомневался в ее словах. — Это седина что ли? — Ритуз же два месяца считал, что она блондинка. — Не всё, конечно, но у меня уже были первые седые волосы. У тебя же тоже? — Ну да, — Ритуз совсем запутался. В лагере он только несколько раз слышал от пожилых инженеров о седине, но чтобы она касалась детей? Он мог бы спросить хотя бы Вендиса, но его уже тоже нет, как пару месяцев. Из тех, кто видел бы и лагерь, и наружность, остались только Ритуз и часть инженеров, среди которых и Аметист. Неужели его спросить? Ритуз же может спросить не только такую мелочевку, но и что-то поважнее. Если ему приходиться верить всему, что говорит Мика, то, может, ему и бывшего инженера спросить? — Мика, можешь показать меня со стороны? — может, ему нужно думать, как Рис или Вендис. Хоть это и не касается физики, но Ритузу волей-неволей приходилось учить медицину, раз он в ней жил. К примеру, он знал основы того, как работает человеческий мозг. Он мог контролировать все процессы в теле и в тот же момент ничего из этого не знать. По своей сути в разное время могут работать разные области мозга. Таким образом, он не едынний целый человек, а делимый на отдельные части. Такой себе коллективный разум. К чему это Ритуз? Еще одна особенность мозга в том, что в воспоминаниях он может воспринимать самого себя за другого человека, так как все время развивается и меняется. Парадокс в том, что когда говорят, что мозг каждый год у человека один и тот же, имеют в виду обычно состав или местоположение. Так бы думал и ребёнок, если бы закопал любимую игрушку под деревом и никто кроме него самого её бы не раскопал до следующего года. Но если сравнивать свойства, то мозг совершенно не один и тот же в разном возрасте. Многие изменения невозвратны. Таким образом, сравнивая себя со стороны сейчас и два года назад, Ритуз почти не видел разницы. Да, даже дети рано или поздно перестают расти, к примеру после двадцать одного года или еще когда-то. Мозг же перестает расти в двенадцать. Но вот так резко перестать меняться — так происходит с разлагающимися клетками, но никак не с живыми. У Ритуза словно выключили все тумблеры, от адаптации и развития до деградации и старения. Ритуз понял бы что делать, если бы вечно ошибался или еще что, но просто застрять во времени казалось странным. Мозг может сильно замедлить процессы из-за шока или состояния сна. События лагеря уже давно произошли, поэтому Ритузу больше верилось, что все вокруг просто часть сна. — Почему вдруг? — Я не могу объективно смотреть на себя со стороны, — у Ритуза закрывались глаза, но он хотел довести мысль до конца. — Мне прям реально как ты ведешь себя показывать? — Чтобы я понял, как меня видят другие. Мика пару секунд думала, потом сгорбилась и сложила руки в замок. Дальше началось какое-то представление. — Здравый смысл? — она обернулась куда-то в сторону, словно там кто-то стоял, — Зачем мне настолько ненужная вещь? Она даже не продается! — она театрально махнула рукой и снова отвернулась от невидимой фигуры, — Даже сыроежка полезней! Вы спросите почему? Я пойду проводить с этой сыроежкой эксперименты, пока не узнаю, что же это за гриб. Вы спросите зачем он мне вообще сдался? Почему я не посмотрю справочник или займусь делом? Нет-нет, — она снова махнула рукой. По Мике плакал погорелый театр, — Информация часто нужна какая только возможно, так почему я должен отказываться? Может, я все пойму только из этого гриба? Может, в нем есть объяснение теории большого взрыва? Физика никогда не было предугадываемой, — тон больше напоминал перекривление. У Ритуза тем временем пропадало всякое ощущение тела. Ему непреклонно хотелось спать, поэтому он пытался сосредоточиться на словах Мики. — Да он только обрадуется, если переродиться осьминогом. Восемь рук? Это же можно решать физику в восемь раз больше. Или сороконожка лучше? Но у нее мозг размером с соплю, подойдет ли, — звук хлопка. Мика снова обернулась, но уже на звук, похожий на хлопок двери. Ритуз провалился в сон, дожидаясь продолжение пародии, поэтому не обратил внимания. Пока Мика встала проверить, что издало такой громкий звук, Ритуз, перед тем как заснуть, подумал о том, неужели у него все это время было лицо с субтитрами? — Рис? — разве Ритуз не заснул? Он оказался в комнате без окон. Присмотревшись, он увидел и камеру в углу комнаты, и сам шахматный стол, и себя тоже. Сам себе он еще не снился. — Ты же знаешь, как устроены мозги? — спросил Рис. Ритуз не сразу понял, что вопрос адресован другому ему, тому, который играл с Рисом в шахматы. Зато Ритуз стал вспоминать, что такой разговор вполне себе мог произойти по-настоящему. Он действительно вспомнил эту комнату размером с две кладовки. — Ага, — Ритуз, который за столом, сидел лицом к камере в углу потолка. Звук она, разумеется, не записывала. Она едва ли передавала картинку, но Ритузу все равно пришлось прикрыть рот рукой, будь-то бы опираясь на нее. По правилам они должны были играть молча, чтобы не подсказывать или отвлекаться. Ритуз сбоку стал против воли вспоминать и остальное расписание. После часовой передышки на шахматы у них снова будут эксперименты, скорее всего в помещении. А потом ужин и перекличка на улице, отбой. Времени вне расписания вообще было мало в это поколение. — Я думал на счет своей памяти. Инженеры сказали, что клетки с воспоминаниями прям удаляются. Они почему-то не разрушаются или забываются на время, а прям удаляются. Так освобождается место для новых клеток с воспоминаниями, — такое тоже было. — И ты им веришь? — фигуры на доске по-немного переставлялись, но в них не было ничего интересного. — Но самое старое воспоминание у меня двухлетней давности. — Я тоже плохо помню свое детство. — Но я вообще ничего не помню до этого момента. Так уже давно, только отрезок времени, который я помню, укорачивается иногда. — Эти же инженеры могли сами переписать память, если это правда. Ты же даже не знаешь еще, человек ли. — То есть ты веришь в то, что они покопались в моих мозгах? — Ну ты же веришь в свою амнезию. — В любом случае, ты уже прочитал тот дневник, который я спрятал в тайнике? — В смысле, уже? — Ритуз за столом не скрывал раздражения. Ритуз со стороны, тем временем, тоже был не в духе. Снова сняться как не кошмары, так вот такие сознательные сны. Будь у него хоть целый выходной только на сон, он все равно не выспится, как положено. Он даже в лагере так ужасно не спал, как в наружности. — Я думал, ты уже успел. Ночь же прошла. — Я его только просмотрел, — этот же дневник был и сейчас у него. Только записей там стало значительно больше. — Я напрочь не помню первые записи. Такое ощущение, что не я их писал. — Может и не ты. Мне зачем надо было эту инструкцию читать? — Если ты начал читать с самого начала, ты же видел кресты в углу страницы? Я так зачеркиваю страницы, которые не помню. Если ты прочитаешь все, то будешь помнить содержание дневника. — Подожди, мне его знать наизусть нужно? — Ритуз за игрой возмутился. Рис даже не поинтересовался, хочет ли он в этом участвовать. — Мне просто нужно будет подтверждение от тебя позже, какие записи мои, а какие поддельные. — Просто супер, — Ритуз в комнате замахнулся головой, готовясь ударить ей об стол, но весь стол был заставлен фигурами. Тогда он вспомнил и о камере, но импульсивность победила, так что Ритуз с размаху ударился лбом о спинку стула. Теперь вся эта ситуация выглядела не так, как в первый раз. Логично, что у Риса могли быть дубликаты дневника или еще какая-то уловка, но он ведь опирался на то, что рассказывал Ритуз. Он действительно продолжал забывать все больше, под конец Рис помнил около года. Если бы Рис выжил, то смог бы избавиться от этого? Хоть Рис с Ритузом и были из одной группы, но эксперименты от того не совпадали на все сто процентов. У Риса были как эксперименты на память, само собой, так и на приоритет. Даже одинаковый эксперимент на зрение закончился по разному. У Ритуза он ослеп, а у Риса получился очередной парадокс. Внутренняя иммунная система глаз не просто противоречила иммунитету всего остального организма, как это было у Ритуза. Она выработала собственный вирус, который еще больше перекрывал память. Другими словами, до этого момента память Риса все больше оказывалась в мусорке, а после эксперимента на глаза оставшаяся в память могла в какой-то момент полностью отключиться и только потом вернуться. В первый такой Ритуз не присутствовал лично, поэтому Рис его предупредил на будущее. Было весьма печально, когда это будущее наступило. Чем-то похоже на то, как Ритуз живет сейчас: вокруг происходит не пойми что, а Рис даже не помнит, кто он и где. Кроме мышечной памяти он не помнил даже как выглядит и сколько ему лет, забывал свое поколение и на каком языке говорить. Ритуз уже проснулся, недолгий был сон в этот раз. В палате переговаривались две женщины в медицинских костюмах. Через пару секунд они замолчали и уставились на него. Однако с самого утра он и так не разобрал, о чем шла речь — Если я помешал, то сейчас засну обратно, не отвлекаю, — Ритуз перевернулся на правый бок и насупился от неудобства, словно гиря давила на плечи и органы. Насилу подняв верхнюю половину тела, он увидел и падающий снег за окном. Был день, даже не утро Опустив взгляд, Ритуз немного опешил, поднес кисть ближе к глазам. Он как-то предполагал разные варианты, но не что проснется с гипсом. Он переглянулся с мед-сестрами. — Доброе утро? — он растерялся. — Ритуз, ты задремал? Ты же только что с перевязки. — Да? — Ритуза смущала их уверенность. — Не трогай руку, пока до конца не застынет, — дальше они снова переключились на какую-то сплетню. Ритуз снова посмотрел на руку и завис на одной точке. — Извините, а как я сломал руку? — Что? — Почему у меня гипс на руке? Я же только проснулся. — Ты же сам уже рассказывал. Давай просыпайся. — А, это. Люда, помнишь травматолог утром приходил? — Ночью же была его смена? Разве он не с вечера еще? — они вроде говорили и с ним, а вроде и между собой. — Правильно, у него была операция. Но в отделении он с утра. Вчера же, когда привезли Ритуза, кое-что произошло.. — Я слышала. Укусить ухо это.., — они перешли на шепот. — Так вот, Ритузу нужно было вправить большой сустав, пока он спит под анестезией, а оказалось у него рядом еще и перелом был. Но анестезия не подействовала и он попробовал, получиться ли так. — После ночи разве был гипс в отделении? Ритуз всё ещё видел себя и Риса перед глазами. Так это может быть анестезия. — Был в процедурной в шкафу с препаратами, но замок закрыт. Поэтому он просто оставил назначение и поехал высыпаться. — А я то думаю, почему сегодня пришел лечащий. — Ритуз. Давай, хоть нас не покусай. Если что, не гонись за нами, когда мы побежим спасаться. — Хорошо? — к нему неожиданно обратились. — Я же не шантажист, чтобы не говорить человеку без здравого ума, что с ним случилось. Даже если он не пользуется мозгами, — Ритуз не удивился её злости. — Это же надо, всех перекусать в скорой! Ритуз почувствовал облегчение. Окружающие, по-крайней мере, говорили правду. Необычно иметь подтверждение, что слышишь что-то искреннее. Из-за сна с воспоминаниями о лагере он совсем потерялся во времени. Нужно вспоминать события вчерашнего дня. Сначала он снова начал задыхаться в коридоре, пошла кровь, споткнулся. Ритуз взял стакан с водой и какой-то таблеткой на тумбочке, запивая одним глотком. Что-то для повышения давления. Рука, точно. Он поверил бы, наложи они гипс после пробежки с Лукасом и призраком, но в этот раз не находилось ни одного стоящего объяснения. До отключки он пытался не отключиться, или чтобы вдохнуть может. Да, неприятно задыхаться. После тяжелых последних дней и разговоров ему стоит хорошо выспаться в независимости, сколько уже проспал. Когда действие транквилизатора закончиться, он уже не сможет так просто заснуть снова. — Так, Ритуз, что ты снова делаешь? — медсестры не спешили уходить. Наверно, спрятались от врача поговорить. — Я же на снимаю бинт, это просто повязка через шею. — Одевай обратно. Если ее повесили, значит она нужна. Ритузу пришлось отказаться от идеи и кое-как вернуть бинты на место. — Я же ее сломал, когда сильно сжал здесь, — он наугад сжал какую-то часть гипса. — Тоже сам? — Мог, когда задыхался. Бывают же рефлексы, — он стал угадывать. — Он сумасшедший, Люд, ты слышишь, что он несет? — Ритуз хотел соврать, чтобы его не подозревали еще больше, но получилось наоборот. Может, он зря начал оправдываться? И тем не менее, ближайшее время он не сможет выйти на пробежку. Сначала поест и пойдет. Ритуз потянулся к тумбочке за своими сбережениями поживного, ведь ночью ему приносили ужин, но по дороге рука застыла. Там ведь стоял стакан, еды там не оказалось. Видимо, кто-то унес. Ритуз не успел неосознанно снова схватить здоровой рукой больную за локоть, как ему сунули стакан недопитой воды. — Выпей и не ломай. Скоро будешь сдавать кровь, — женщина пробежалась глазами по стенам, но не наткнулась на хоть одни часы. В комнате также появилось окно и маленький старый шкаф. Комната уже была другая. Ритуз поднял запястье с наручными, но не обнаружил их. Одежда была его, но часы снялись. Он сразу стал проверять тумбочку, не обращая внимание на головную боль и руки, что ходили ходуном. Часы оказались в ящике, поэтому он сообщил время. — Уже как часов одиннадцать, — странно, сейчас должно быть пол десятого. Механизм сломался? Ритуз, отставляя стакан, осмотрел медсестер с ног до головы. От таких же из лагеря их отличали белые носки поверх тапок и собранные волосы в хвост у одной из них в пучок у, видимо, Люды. Двери бесцеремонно распахнулись и вошли незнакомые люди, напоминающие Шульгу. Ее коллеги. Эту сферу работы Ритуз узнал в, по-крайней мере, одном из зашедших, одетом в халат. Другие, как и этот один, носили костюмы, похожие на спортивные. Цветов тоже разных: зелёного и синего. Внимание зашедших обратилось на Ритуза. Не смотря на спокойного и приходящего в себя пациента, врач предпочел прочитать документы, чем подойти. Две медсестры, которые его будь-то сторожили, разошлись по делам. Ритузу уже стало казаться, что они всегда ходят парами. — Извините, я ночью был не в себе. Я даже не помню, что происходило. — Это мы проверим, Ритуз, по анализам. Помнил ты, что делал, или нет. Уходя после сдачи крови, врач настоял на спокойствии Ритуза и оставил копию обследований. Следом в комнату заскочила Мика. — Ты уже с перевязки? Как рука? — она будь-то только вышла с какого-то урока. — Мика? Ты не на занятии? — У нас сейчас окно между пробниками. Я была в регистратуре, где сказали, что ты можешь быть в другой палате. — Ты здесь на сколько? — Сейчас заглянула и через пару минут поеду в училище, — Мика несмотря на спешность такой не выглядела. Она говорила как обычно, размеренно, — Но я еще приду. Ритуз тактично не поднимал глаз на нее с начала разговора, замечая, что иногда его голос начинал дрожать или не слушаться. Он начинал все больше осознавать, что вокруг одни инженеры, а он даже окон в этом помещении еще не видел. Если он продолжит учить физику на свою профессию, то тоже станет инженером. Странное вокруг твориться. Он еще не отделался от мысли, что может быть и не человеком вовсе, а результатом труда очередного искусного инженера. Их учили, что люди по существу, как и все живое — биороботы, которым просто трудно переписывать себя и себе подобных. Но не значит, что невозможно. Так что Ритуз может легко по незнанию спутать себя с человеком. Он попытался встать, но ноги даже не свесились с кровати. Ритуз откинул одеяло, чтобы проверить их. Со второй попытки они уже немного двигались. — Мика, если тебе попадутся мои решенные кроссворды, можешь проверить? И я там записал некоторые слова, которые не совсем, — он не договорил, уловив приоритетом капли, упавшие на пол. Он перекинул взгляд на Мику. Нет, в прошлый раз это были мокрые ботинки. Сейчас это может оказаться хоть протечки на крыше. — А, кроссворды, да, посмотрю. Тебе и новый принести? — Кстати, — Ритузу нужно было узнать еще одну вещь, — Раз я в городе, то что мне нужно сделать? — Ничего? А что ты собрался делать? — Выспаться? — уточнил Ритуз. Комнату наполняли кровать, несколько стульев, столик, одно окно, тумбочка, тонкий шкаф и капельница в углу комнаты, не считая чудо-заварки Мики, кубика Рубика и тетради с математики — но ничего, связанного непосредственно с тем, чем можно заняться на весь день. — Еще поесть не забудь, — Ритуз было подумал, что случилось невозможное. — Ты хочешь сказать, что мне нужно просто подождать здесь?, — если ему поручают как задание поесть и выспаться, то ему необходимо узнать причину. Его выгонят из училища? — Попробуй успокоиться за эти дни, отдохнуть. Считай, что у тебя каникулы на пару дней среди экзаменов, — в отличии от Ритуза, Мика выглядела уставшей. Она ночью говорила что-то о стипендии. По хорошему счету, и Ритуз должен сейчас всем тем же заниматься, но даже если не инсульт, то сдаст он разве что технические предметы и некоторые естественные науки. Зато даже имперский он вряд ли пройдет порог. — Что-то случилось? — Ритуз попробовал эти нехарактерные для себя слова. Но это часто повторяли люди вокруг друг другу, так что стоит привыкнуть. Мике уже была пора уходить и она явно не планировала затягивать разговор, но решила ответить. — Просто представь, что ты на отдыхе. — Зачем? Со мной же все в порядке, — после плачевного опыта Ритуз промолчал о еще одной фразе, “максимум уйду из училища”, — И влиться нужно. — Тогда зачем тебе это нужно, если не нужно остальное? Мика спросила, зачем ему адаптироваться так рьяно. Приспособиться, чтобы остаться хоть на какое-то время в одном месте после побега из лагеря. Но так ли логично сначала бросить все, сжечь этот лагерь, а потом спрашивать окружающих в новом, где и что ты должен чувствовать, кем тебе быть, что говорить. Может, Мика и хотела бы, чтобы он поразмыслил над этим, но если ставить вопрос точнее, зная Ритуза дольше, то у него пропали сами причины быть за что-то против или за, сам мотив. Если покопаться в окружающих, то можно обнаружить, что у них не найдется настоящих мотивов. — Ладно, хотела отдать тебе кое-что. Ты же говорил, у тебя полно свободного времени? Мне как раз нужно заполнить один дневник. — Зачем вдруг? — Если мы заполним этот дневник, я уже накидала план текста, то можно будет подкинуть Рите. — И ты его положишь незаметно? — Ритуз очень сомневался. — Главное его вообще написать. Если сможешь, напиши. Я видела у тебя подпись классная, поэтому попытайся выкрутить почерк на максимум, чтобы все было красиво. — Ладно? — подпись он скопировал у Риса и ставил по привычке. В принципе и сам почерк он тоже умел подделывать, но не думал пока, что это может быть хоть чем-то полезно. — После пробников идете на пикник? — Что мне там делать? Конечно прогуляю, — Мика ответила ожидаемо. — Разве ты не ищешь новые пары для сводничества? Или просто с кем поговорить. — Но в этом нет ничего интересного, просто есть на природе. — Ты что, из тех, кто собирается только на праздники, как на Новый Год? — Если честно, я не понимаю, почему все так празднуют именно Новый Год. С таким же успехом можно было готовиться отмечать любой другой день в году. Но даже так это нисколько не интересно. — На юге все чувствительны, праздники — это норма в обществе, — что ж, ладно. — Что такого интересного в обычной еде, что все так радуються. Или в минимальных украшениях в комнате, когда ставят елку. Чем им так понравилась идея раз в год ставить дерево в доме. Каждый раз, когда я с кем-то знакомлюсь, меня приглашают куда-то пойти. Зачем? Я же просто хотела поговорить, почему все считают, что теперь нужно гулять по одним и тем же местам, смотреть на цветы и клумбы, переходить дорогу на красный свет. Люди вечно суетятся, куда пойти поесть в этот раз, кого пригласить. Какого черта все так сконцентрированы на еде? — О как, — Ритуз обычно находился по ту сторону баррикады, где задаешься вопросом, а не по ту, где должен ответить или как-то поддержать. — Все так радуються то смене времени года, то еще какой-то невеселой ерунде. — Через сколько у тебя электричка? — Да, пока еще успеваю я пошла. Мика оставила чистый новый блокнот и какой-то исписанный черновик. Дневник значит. Перед прогулкой по отделению он осмотрел комнату, где оказался, уделяя внимание деталям. Здесь лежали его вещи из школьного лазарета, даже дневник Риса с римской единицей. С его смерти Ритуз ни разу не перечитывал записи. Странно ведь читать личные дела человека, которого уже нет в живых. Но сегодня, когда ему приснился Рис, сон был не про пистолет. Исходя из разросшейся части стихии в Ритузе, он должен был уже видеть во сне чужие воспоминания других людей. На деле, Ритузу снились только несколько одних и тех же собственных воспоминаний из раза в раз, что никак не связано с приоритетом. Руки чесались прочитать хоть часть дневника, если там может оказаться информация про чужие сны. Надо смотреть на ситуацию еще как-то по-другому. Когда Ритуз был в лагере, новые дети часто не приживались. И это казалось странным, ведь они пришли снаружи и могли хоть что-то знать об инженерах или лагере. Все таки они жили там, где его на тот момент никогда не было. Он даже думал, что, может, снаружи хуже, чем те дети рассказывали. Всё же другие дети, рожденные уже в пределах лагеря, были больше приспособлены к правилам и требованиям. Ритуз сейчас, как те же дети. Раз он пришел с лагеря, значит по старой логике он должен знать о наружности даже больше, чем если бы родился здесь. Может, он и не станет частью наружи, но у него есть все ресурсы здесь выжить и даже замаскироваться, словно Ритуз всегда был частью этой наружности. Хоть целей или смысла жизни Ритуз, как неудивительно, не нашел, но он понял вне лагеря, что у него есть все необходимое, чтобы просто поддерживать жизнь или не дать себе умереть. Быть может, ему правда нужно просто перетерпеть, как какому-нибудь овощу на грядке. Подросткам ведь свойствен максимализм, он как раз находиться в этом возрасте. И Рис зачем-то оставил его в живых. Вот он сложно поддавался влиянию окружающих и ничего даже не собирался делать, если на то не находилось резкой причины или выгоды. Если вдаваться в подробности, Ритуз даже не был уверен, что правда: это он убийца или Рис сам покончил с собой. Они ведь вместе держали пистолет а значит, оба нажали на курок. Ритуз снова отмел эти мысли. Кто из них убил Риса он точно не хотел узнавать и даже думать, поэтому стал изучать старые царапины на прикроватной тумбочке, лишь бы освободить голову. Когда все оправдания перед самим собой были продуманы, Ритуз наконец раскрыл дневник. Просматривая хваленую тетрадь Риса, сложно было не отметить, насколько легко его дневник можно было спутать с энциклопедией. Записная книжка даже поделялась на разделы. При жизни, Рис просил не вчитываться в некоторые из них, что Ритуз из разумных соображений и сделал. Сейчас уже можно было прочитать даже их. Пресловутый дневник с титульником и пронумерованными вручную страницами легко можно было спутать с телефонным справочником, словно Рис и не излил в него свои душу и, в частности, мозги. Перевернув титульную страницу, Ритуз увидел список людей с заметками. Среди них находились и дети, и инженеры, и многие другие. Ритуз не всех знал лично. Инструкция Риса по пунктам после его смерти стала смотреться еще страннее, чем при жизни. Он выбрал пару анкет из середины и быстро их просмотрел. Проф. Аметист, 39 лет Не пропускать шприцы. Нечасто появляется, но неожиданно. Снимать с окон и дверей ручки на ночь, если он в штабе. Другие его не поддерживают, сопр. возможно. Сторож юг-восток Регистрирует перемещения в корпус и из. Если через него выйти, возвращаться там же. Рекомендован забор. Со сторожем ничего не связывает, но сопр. сложно. Ритуз засмотрелся на слова, написанные тем же почерком, как у него, но не его рукой. В нем проснулась какая-то ностальгия. В основном, его нервировало это самое “сопр.”. Рис явно имел в виду “сопротивление”. Ритуз проверил объемность раздела. Он оказался едва ли миллиметр в толщину, но читать все равно было долго. Ритуз развернул раздел с записями по датам, который больше всех походил на привычный дневник. Как и ожидалось, даты оборвались за день до выпуска. Ритуз на всякий случай вернулся к содержанию в самом начале, но там никакого продолжения тоже предусмотрено не оказалось. Ритуза смущала еще и единица на обложке, но Рис ни разу даже не заикнулся, что планирует какое-то продолжение. Он снова вернулся к странице с последней записью и уселся на кровать, устроив ноги поудобнее. После инсульта ходить стало немного сложней. Рассеянно осматривая разворот, Ритуз не задумываясь вспомнил возраст Риса. Он же в тринадцать умер? Получаеться, Ритуз наконец его перерос. Он все же перелистнул на начало раздела. Сначала нужно прочитать что-то из первых страниц, а не сразу с конца. Хоть Ритуз и забыл почти все содержание, но когда-то ведь большинство прочитал. Он выбрал дату наугад и начал читать запись, параллельно роясь в своей памяти. “Благими намерениями выстлана дорога в ад. Меня приравнивают к моральным уродам. Я веду к тому, что сегодня утром перед тренировкой я снова попробовал разогреть человеческие глаза в духовке. Пока я решил придерживаться мнения, что приоритет огня самый опасный. Он опасен не так скоростью, как тем, что раны от огня часто просто не регенерируют. Так, большинство серьезных ожогов остается, а это ведь только кожа. На глазах это видно наглядней всего из того, что мне пока доводилось встречать. Думаю, с органами что-то похожее. Собственно из-за этого я и перепроверил, можно ли добиться такого же результата жаром от огня, то есть воздухом. Стоит отметить, что глаза особенно слабое место против игниса, приора огня. Даже при температуре ниже точки кипения глаза легко повреждаются и, наверно, слепнут. Следующим шагом стоит проверить и приоритет воды, может ли он сильно обжечь. Я не знаю, стоит ли мне тренироваться в этом направлении и менять температуру приоритета, превращая воду в жидкий огонь, но лучше подготовиться к тому, что, возможно, кто-то другой решит применить против меня”. Вот теперь Ритуз готов читать последние слова Риса, когда он вспомнил, каким тот бывал обычно. Такого человека язык не повернется назвать хорошим или же испытать к нему жалость. Он вернулся к последней аккуратно выведенной дате. “Лучше было сказать об этом Ритузу заранее, но вряд ли он сможет остаться в осмысленном состоянии и здраво оценивать ситуацию. Если говорить уже так, на бумаге, то так сложились обстоятельства, что я могу умереть на выпуске. Мне ничего не дала информация, которую смог подслушать от инженеров и у меня просто нет идей, как мне поступить или обмануть их. Я вижу, что если расскажу, вряд ли остальные что-то придумают, так что лучше хоть последний вечер пройдет тихо. Хотел написать, что умрет много людей. Выжившим настоятельно рекомендую училище в Межгорье к югу Империи. Я не планировал какие-то свои последние слова раньше, так что это мой первый такой случай”. Ритуз решил не зацикливаться на этих словах и просмотреть оставшиеся страницы. Волей не волей написанные строчки не выходили из головы, пальцы пролистывали пустую страницу одну за одной. Вендис еще при жизни планировал, когда сможет разрешить уже себе умереть, и Рис тоже. Дойдя до конца тетради, Ритуз увидел торчащие обрывки листа. Его точно вырвали, но на форзаце что-то написали ручкой. “Последняя страница при мне. Считай это способом заставить тебя осмотреть мой труп. Ты всегда брезгливо относился к мертвым телам, поэтому пришлось перестраховаться”.