заседание сверчков

Генрих имел важную роль. Его успели расспросить и Пианист, и Рис, но не Ритуз. Отдав им это преимущество Ритуз теперь должен был теперь возместить эту неудачу. Но можно было рассуждать и другим путем. В силу своей анемии, Ритуз может не помнить приблизительно день из своей жизни и сразу перескочить на момент, где рядом монотонно капает раствор в капельнице, а окно открыто на проветривание. Именно анемия для Ритуза опаснее глухоты в сотни, в десять миллиардов раз страшнее. Но Рис мог не помнить, кажеться, всю свою жизнь. В любом случае, его память оставляла желать лучшего. В пределах лагеря, где выживание требует прилагать усилий и оставаться осторожным, он едва ли расщедрился бы на доверие. Его максимум должен быть очерчен где-то на сотрудничестве или взаимовыгоде, а, может, и до туда не доходит. Так что Ритуз мог предугадывать поведения и мысли Риса, даже ставить себя на его место. Трудно, но осуществимо. — Я был бы ужасным человеком, если бы не лень, — сказал Рис. — Нет, ты уже ужасный человек, — сказал Ритуз. Как оказалось, их еще и сфотографировать нужно после эксперимента. Так что им двоим было идти в одну сторону. — Это можно и не заметить, но почему на тебе ставили эксперименты по восстановлению зрения? Обычно оба глаза слепые, — спросил, как пронзил. У Ритуза душа ушла в пятки, что кто-то интересуется из подопытных, какие у него есть нехватки в теле. Хоть инженеры и устраивают все эти эксперименты и исследования с экзаменами, но именно от других подопытных зависит его жизнь. Не зная Риса, можно было бы подумать, что он спрашивает из личного интереса. Скорее всего, в отчетах просто не сообщается, как Ритуз ослеп только на один глаз, а отчеты у Риса — как книга жизни. — Ты про тот случай, когда я отрубился. Чистил зубы и разбил голову об раковину вместе с глазом, — врожденная анемия также влияет на прогулки. Не разумно выходить на севере на улицу, когда в любой момент можешь заснуть в сугробе. — Это было в первом поколении? Ритуз кивнул, но пришлось ответить усно. — Да, еще до второго. — В следующий раз смотри не подавись воздухом, — сказал Рис. Одна фотография на память и день бы удался. В столовой задвинули скамейки под столы, а под стеной с каким-то рисунком собрали тех, кто остался от этого поколения. Слева стоял Рис, с длинными запутавшимся волосами, худыми руками и выплачивающими костями. Он был выше их на половину или на голову. Дальше ставили Пианиста, он все еще оставался выше Ритуза, и справа уже стоял он сам. Щелкнул фотоаппарат со вспышкой. Киноварь забрал у Берилла снимок и оценочно рассматривал его. — Вас как-то мало. Попробуйте отойти друг от друга. Так, Рейка, сделай еще два шага. Ты тоже, — он указал на Ритуза. Теперь это выглядело просто по-дурацки: Пианист остался стоять по центру, Рис — в левом углу, а Ритуз а ж в правом. И все это в длину стены столовой, что рассчитана на много человек. Бериллу довелось далеко отойти, шагов на десять, чтобы вся стена поместилась в кадре. Вспышка щелкнула еще раз. Он тут же протянул снимок, когда тот еще не успел проявиться. Киноварь пару раз его взмахнул и Ритуз уже думал, что теперь то их отпустят. — Пианист моргнул. И почему воротник такой помятый? — возмутился Киноварь. Прошло еще какое-то время, прежде чем конец этого выступления стал виднеться на горизонте. — Может, заплетем Рейке косички? — Киноварь спросил Берилла. — Я не умею, — Берилл не только выглядел, но и голос оказался моложе, чем обычно. Настолько, насколько Ритуз мог судить по колебаниям воздуха. Можно подумать, например, что его взяли подучить и потом оставят на постоянную основу. Или прийти к выводу, что у инженеров уже крайне не хватает кадров. — Просто для уточнения, ты мальчик? — спросил Ритуз. — Для уточнения, среди вас есть искусственный человек, — отрезал Киноварь, — И главное сейчас — правильно преподнести вас инвесторам. Если среди вас не было бы ни одной девочки, то бюджет потерпел бы убытки. Судя по тому, что в таком возрасте Рис выше Ритуза и Пианиста, он может и правда сойти за кого угодно. Но Киноварь на этом не закончил. — А ведь мы еще не пробовали на эту роль Ритуза, — то ли у Киновари правда зародилась идея, то ли он просто пригрозил. — Ну молодец, — пробурчал Пианист. Еще одна вспышка и Киноварь их отпустил. Никому ничего заплетать так и не стали. Кажеться, он сразу первый и ушел из столовой, пробормотав что-то о том, как ничего не успевает. Берилл стал собирать все неподошедшие снимки в стопку, но те то и дело разлетались и он принимался собирать их с пола заново. Настала очередь Ритуза с нечитаемым выражением что-то рассматривать в людях вокруг. Наверно, искал крупицы мозга. — Почему ты здесь? — спросил Пианист, подходя рассмотреть камеру. Берилл дал ее подержать, выключенную. — Где, в столовой? — В лагере. — Не выдержал переливаний, — Берилл коротко ответил. Если бы он жил снаружи, то звали бы его Бил. Как успел заметить Ритуз, имена в лагере несли попытку задеть носителя. Рис не признавал свое имя, Пианист и вовсе не в попад. Должно быть, в имени Пианиста он просто еще не разглядел это спрятанное оскорбление, что задевает. Инженеры и себя звали, часто насмехаясь. Берилл тоже должен что-то означать. — Анемия, что ли? — снова спросил Пианист. Того ответа ему не хватило. — Иммунитет упал, — снова коротко ответил Берилл. Он убрал фотоаппарат. — Разве у него сливали кровь? — спросил Ритуз. Раз на то пошло, он тоже хотел узнать. — А ты не знаешь? У врачей квота, они каждые полгода должны отдавать кровь на донорство. Но так только вне лагеря, — Пианист будь-то обрадовался, что нашлось, что рассказать, — Иногда находят способ и выкручиваются. Отдают талон на донорство кому-то из родственников, например. Но все это донорство, Ритуз, оно длиться в течении десятков лет. А эти врачи теряют больше крови за свою жизнь, чем все, кого ты видел прежде. Берилл уже ушел в один из кабинетов и оставил Ритуза разбираться самому с Пианистом, которого снова завели, как шарманку. Рис тоже начал пробираться к выходу из столовой, пока его не успели заметить. Как оказалось, на этом их дела не закончились. Еще оставался разговор с Бериллом — заполнение карточек. — Опиши-ка Пианиста. Каким человеком он показался, когда дело дошло до расследования? — он сидел на стуле и заполнял поля в тетради ответами Ритуза. До этого Берилл писал там слова Пианиста, а теперь его. — Опишите человека, который существует в своем, возможно, вымышленном мире, где нет ни идеалов, ни ценностей, ни авторитетов. Он может казаться эгоистичным или циничным, но мне кажется, что у него просто нет ясного понимания необходимости цели, определенных принципов или тех же собственных идеалов. Вы же должны были слышать, что у чего угодно есть две стороны, как у медали или монеты. Например, друг — враг, как и наоборот, а трудолюбивый человек просто хочет отдохнуть, точно так же, как ленивый должен работать ради возможности ничего не делать. Так вот в этом мировоззрении есть нечто, где человек, хоть и не имеет идеалов и жизненного ориентира, то есть того, что его может определять, видит зеркало ситуации и людей, всегда замечает как минимум две стороны одних и тех же вещей. — Другими словами, у него обычный интеллект выше эмоционального? Ты это хочешь сказать? — спросил Берилл. Вряд ли Ритуз донес до него свою мысль, но тот хотя бы сделал вид, что не хочет прямо сейчас заснуть. — Без разницы, ставьте любой ответ уже. — Дальше. А Рис? — он стал заполнять следующую страницу. — Вы когда-то видели глухого человека, но не немого? Теперь их целых два в этом лагере. — Скажи что-то еще, — только не говорите Ритузу, что ему еще на целую страницу надо что-то придумать эдакое. — Рис — талантливый человек, вокруг которого всегда происходит что-то из ряда плохого. Так что, смотря на людей, он видит в первую очередь их способности и полезность. Сам для себя Рис становиться тем же средством для достижения цели. Я не удивлюсь, если он разделяет себя на часть, что может пожертвовать собой ради себя же, и часть, которой пожертвуют. По этой же логике наука у Риса находиться на первом месте, ведь зная все, можно найти и самый оптимальный выход. Философия Риса со временем стала очевидной. Для него люди делятся на касты: есть гражданские, они защищают только себя и редко готовы на самопожертву даже ради самых близких — на мнение Ритуза, так обычный здоровый эгоизм. Следующими идут уже инженеры, они более практичные, как считает Рис, не лишены рациональности и, в целом, вносят в общество, как подчеркнул бы Ритуз, сомнительный, очень поддающийся неверию, но вклад. Еще есть много кто, как, например, подопытные, или, как выразился бы Рис, вынужденная мера. Еще он их называет средствами, которые оправданны целью. Но эту часть своих предположений он Бериллу не озвучил. Добрался обратно в спальню Ритуз почти без происшествий. На улице давно уже началась ночь. Еще до того, как он проснулся с ожогами в компании Пианиста. Ночь все еще не закончилась и с отсутствием часов нельзя было утверждать, что уже нет смысла ложиться спать. Но по дороге в спальню, когда Ритуз только вышел из кабинета, где остался сидеть Берилл, он никак не ожидал увидеть Аметиста. Он, сгорбленный и растерянный, грыз пальцы. Ритузу просто не оставалось выбора, кроме как пройти мимо него. — Я опаздываю на работу. Но я же уже на работе, — звучал хриплый, больной голос. По нему Ритуз мог утверждать, что у Аметиста больное горло. Хоть он и боялся этого инженера из-за непредсказуемости, но невольно только сильнее всматривался. Брови лохматые, волосы на голове местами выпали. Остальное с выключенным светом в коридоре Ритуз не мог рассмотреть, так что быстрее ушел. Но не убегая: вдруг здесь надо вести себя также, как с собаками. — Пианист? — Ритуз зашел в спальню. — А? — он не спал, а перелазил через окно на улицу. Риса в комнате и вовсе не оказалось. — Почему ты на суде нес полную чушь? — Ритуз едва ли помнил события с середины суда и до того момента, как проснулся. Но поведение Пианиста сложно было не запомнить — не каждый день такое наблюдаешь. А Ритузу теперь, судя по всему, прийдеться каждый день наблюдать, а то и участвовать в цирковом представлении наравне с Пианистом. — Ты что, вчера родился? Никогда не проходил экзамен? — Пианист повис руками на оконной раме. Больше он не говорил, но и не спрыгивал. Ритуз с опозданием понял, что тот ждет ответа. — Если это — экзамен, то я балерина. Я даже не слышал инструкции. — Были инструкции? — судя по голосу, лицо Пианиста изменилось. Ритуз выглянул в окно, и даже что-то увидел в темноте. Пианист весел задумавшись, цепляясь за окно. В этот раз даже не улыбался. — Рис говорил, что в начале услышал инструкции, что мы должны были сделать и что происходило в поместье. С начала испытания Пианист спал с отмороженной рукой, а потом таинственным способом, в который Ритуз все еще не верит, переместился на этаж ниже, в столовую, и повис на люстре, которую сам и срезал, чтобы упасть. — Я ничего не слышал, поэтому поступал наугад, — Пианист расщедрился на ответ. Он поднял голову вверх, смотря на Ритуза. — По итогу, неправильно? — Да. Киноварь сказал, что мне нужно было устроить все эти убийства. Но я прослушал. Или помешать расследованию, я уже забыл, — он стал легко болтать, как выбрался на морозный воздух. — Ясно, — сказал Ритуз. Пианист быстро среагировал и сразу отпустил раму. Со второго этажа он упал в сугроб, ужасно радостный. Поднимаясь, он стал отряхивать снег с рукавов. В носки, как обычно, заправлены штаны. Да и на улицу им разрешали одевать верхнюю одежду, подобие сюртука или пальто. Посмотрим, долго ли Пианист сможет избегать пневмонию. И странно, что он вышел через окно. Ритуз никогда не интересовался, разрешено ли ночью покидать центральный корпус. — Спешишь? — раздался голос с потолка. Ритуз подпрыгнул, схватившись за сердце. Он развернулся, но никого не увидел. Хотя Ритуз уже стал ощущать злость после испуга, но представление заставило отвлечься. По комнате тут и там появлялись маленькие пластинки, как зеркала, а свет проходил по ним лазерам. Выглядело, как сошедшее со страниц книги заклинание. Ритуз затаил дыхания, не заметив этого. Но секунда восхищения сменилась новыми претензиями. — Ты что там делаешь? Под потолком, над дверью в комнату, парил Рис. Как ни в чем не бывало, он воссоздал стул из приоритета воды и удобно расположился. Должно быть, не из воды, а из льда. Последний месяц он задавался вопросом, как из воды Рису удается создавать прочные плитки или и вовсе мебель, как сейчас. Из воздуха или других элементов подобное не сотворишь. — Под кроватью Пианист проверяет, а потолок — еще нет, — Рис спустился на пол. Стоял он не так уверенно, Рис явно тратил на это усилия. Ритуз, при всем желании, не мог придумать себе козырь, пока у него и сухожилия не восстановились, и приоритет не идеально освоен. — Не было времени обсудить приоритет. Твой я уже заметил, а Пианиста? — спросил Ритуз. В пределах лагеря приоритет — самое настоящее оружие. — Ты не заметил? — смотря в сторону стеклянными глазами, Рис исказил лицо в непонимании. — Он постоянно поджигает себе пальцы и подшучивает над остальными, — в доказательство Ритуз показал свои пальцы, на локте уже менее заметно также распростерлись светлые ожоги. По комнате по-прежнему висели маленькие зеркала, что отбивали лучи света. Света от чего и откуда — Ритуз не понял, хоть и знаком с физикой. — Так и что не понятно? — Рис стоял с широко открытыми глаза. — У него же не может быть приоритет огня? Он постоянно пользуется огнем и всегда не по делу, — такой важной стихии можно найти тысячу применений, что выходят за рамки готовки, и точно за рамки детских шалостей. — Ну тогда гадай дальше, — ответил Рис, — У тебя же воздух? Как ты его используешь? — Как приходиться, — ему не нравилось, куда уходит разговор. Ритуз выдохнул, — Я могу быть уверенным, что ты останешься в себе? — Я бываю не в себе? — Рис снова стал выглядеть, будь-то вчера родился. Он уставился на Ритуза бледными слепыми глазами и сморщился. Странные у него привычки. — Весь последний месяц ты не разговаривал и почти не двигался, — Ритуз просто попытался объяснить, без лишних надежд. — Так это не считаеться, — эти слова легко сорвались. Также легко Рис стал говорить про опасность, что несет, — Я могу использовать достойный уровень приоритета когда сам нахожусь в теле, а не когда меня заменяет кто-то другой. Потому что я сам изучаю приоритет. Как помнил Ритуз, Рис, хоть и инженер, но библиотекарь. Или историк, там точно не уточнили этот момент. — Тогда ты знаешь, что такое приоритет, — то, что наболело у Ритуза. Даже в лагере никто не мог дать объяснения этой из-ниоткуда взявшейся магии. Одни люди контролировали стихии, у других — не получалось. Но никто не придавал значению, что существует что-то повседневное и необъяснимое. — Частично да. Ты так ставишь вопросы, что я уверен, что ты знаешь меньше, — легко, как дышал, бахвалился Рис. — И чем тебе пригодился твой приоритет воды? — Ритуз не хотел звучать разозленно, но слова все равно подобрал неправильно. Хотя он сразу же себе простил эту грубость — как никак, его собеседник Рис. — Да как угодно, — Рис взял себя в руки, — Вещи, поражение целей, нитки, искажение света, собирания воды из воздуха и созидание. Воду можно собрать даже из человека. — Вот оно как, — очень хорошо. Очень плохо, что среди них такой человек. — У тебя самого что-то есть кроме водородной бомбы? Рис не поленился прочитать документы, прежде чем заговорить. Оставался только неотвеченный вопрос, как он смог прочитать, но Ритуз его не задал. — В документах все написано, что мне добавить? — про звуковые волны рассказывать направо и налево желания не появилось. Ритуз не заметил. — Тогда как ты еще жив? — Рис снова поднял брови и приоткрыл шире глаза, недоумевая. Прямолинейности ему не запоминать. — Как и Пианист, стоит полагать. Никакого смысла исследовать приоритет, если его цель — сбежать из лагеря. Ритуз прошерстил все книги на тему приоритета, до которых добрался, и в них описывался только потомок телекинеза. Единственное, что известно авторам работ по приоритету, и единственное, на что не способен Ритуз. Методы анализа волн ему пришлось начинать самому, основываясь на книгах в библиотеке Вендиса, а методы разложения элемента заставили изучать инженеры. Оставалось только сопротивляться любопытству и не интересоваться лишний раз, куда потом деваются те водородные бомбы. — Ты думал, куда побежал Пианист? — как гром с неба. Задав вопрос, Рис оставил Ритуза обдумывать масштаб трагедии, а сам подошел к одной из полсотни тумбочек пересчитать вещи. — Он опять что-то натворит? — Ритуз не придал значения побегу Пианиста, раз тот будет находиться за пределами корпуса и, что бы не натворил, их не заденет. Будет Пианист кататься с горки и лепить снеговика или снесет половину лагеря вместе с лесом — это уже проблемы инженеров, что оставили его без присмотра. — Пианист еще с приезда пытается воссоздать принцип огнестрельного оружия при том, что имеет. Рис рыскал в вещах Пианиста и аккуратно возвращал их на место, как будь-то так и надо. Одежда, тетрадки, настолки. Но канделябр Рис достал и поставил сверху на тумбу. Ритуз мог поклясться, что это тот самый подсвечник из поместья, хоть и не помнил его внешний вид. Другой канделябр тут просто не мог оказаться, получаеться так. В тумбе еще хватало разных странных вещей. Лестницы и змей Ритуз знал только с описания в художественных книг, но увидев впервые вживую смог узнать. — Что-то нашел? — Чего-то должно не хватать, — Рис пересчитывал стопку маленьких картонок, — Это что? — Это игральные карты, — нехотя ответил Ритуз. Становиться соучастником не входило в его планы, но и оставить Пианиста дебоширить не повышало уровень безопасности. — Значит, дела у Пианиста не очень. Раз начал с одноразового пистолета. Ритуз сильно подвергал сомнению, что Пианист прямо сейчас испытывает склеенное из бумаги ружье. Он же не сумасшедший. Подумав об этом, Ритуз исправил себя. Сумасшедший, но не совсем глупый. Рис продолжил перебирать вещи, хотя пропажу им уже удалось установить. Нащупав блокнот, Рис стал проводить пальцами по листам и изучать содержимое. При таких обстоятельствах и Ритуз стал смотреть, что там написано. Уже и не абсолютно случайно, когда-то это все равно должно было случиться, Ритузу пришлось узнать еще одну тайну Пианиста. В блокноте для записок красовался чудик с перекошенным лицом. Неплохо нарисованы некоторые страницы, автор что-то да понимает, но специально изображает чрезмерно преувеличены черты вещей и тут же переходит на следующий рисунок, не заканчивая прошлый. Тот можно и вовсе оставить недоделанным и начинать следующий. Линии ровные, рука не дрожит. — Не обязательно похвально, но точно удивительно. Для того, кто страдает от случайных тиков, Пианист хорошо справляеться, — произнес Рис. Ритузу сначала показалось, что это голос в голове, но нет, говорил Рис. Ритуз про себя также отметил, что у Пианиста были тики. Он их не заметил. Может, это и есть то, что Рис назвал “хорошо справляеться”. В их реальности, где все записывали всё самое важное, даже слепые, Пианист зарисовывал полнейшие карикатуры и каракули, что выглядели даже отчаянно. Конечно, иногда он вспоминал, что умеет рисовать и получалось уже немного лучше, даже можно угадать что именно изображал Пианист, но лица у него получались наотрез никак. То телевизор вместо головы, то качан с глазами, то космонавт в скафандре, то волосы закрывающие всю голову. Место лица никогда не оставалось пустым, но всегда не верным. Зато тела, складки одежды, пейзажи — либо талант, либо много лишнего времени. Ничего интересного в этом не было, и тому было доказательство в быстрых рисунках: никакого желания Пианиста рисовать их дольше нескольких мгновений не находилось. Оставался зато вопрос, а были ли основания вообще начинать их рисовать?