заседание сверчков

Раздалась сирена, но Рис уже стоял. Ради баланса, все таки в пижаме. Ритуз подумал, что еще спал, но нет. Настоящий Рис перед глазами лениво расчесывал еще лежачего Пианиста. Рис уставился на Ритуза и привычно не выдавал признаки жизни понапрасну. Ритуз поднялся, Рис все также водил тут и там изучающий взгляд. На самом то деле он ничего не мог увидеть, но такая привычка за ним все равно водилась. — Хоть ты у нас можешь двигаться, — Рис звучал как оживший мертвец. В плане, он и так сошел бы за живую нежить, но сегодня его голосом будь-то говорил покойник. Пианист мирно спал на своей кровати. Или избегал разговоров, прикидываясь, что заснул. Ритуз же так быстро не среагировал. — Пианист что, прикидывается сегодня мертвым? — Ему больно двигаться из-за ожогов. Ритуз просто оставил этих двоих и занялся сборами. Интересно, что хоть Пианиста теперь и не запрут в изоляторе из-за неряшливого вида, но Рис никуда одеваться не спешил. Смотря на свою компанию, Ритуз просто достал с-под матраса тетрадь с расчетами и стал перерешивать прошлые примеры. Пару раз, когда по внутренним часам Ритуза прошло уже достаточно много времени, он поднимал взгляд на людей вокруг, но никто никуда не спешил, а инженеры не приходили их подгонять. Оставался только вопрос без ответа, зачем их ежедневно поднимают сиреной, если расписание все равно не начнется, пока Рис не придет в себя. А Пианиста, судя по виду, все устраивало. Он уже посапывал, а волосы снова пришли в беспорядок. Рис стеклянными глазами смотрел в окно, а именно на солнце, пытаясь выжечь себе глаза. Ритуз не удивиться, если ему кто-то скажет, что Рис пытаеться ослепнуть уже во второй раз. Каким бы умником Рис ни являлся, а Ритуз все равно не поспевает осознавать смысл его поступков. — Почему я не сплю. Пианист? Ясно. Ритуз? — Рис зашевелился. Наверно, пришел в себя, — Ясно. — Что тебе? — ему не хотелось отвлекаться от расчетов траектории, когда почти досчитал. — Я что-то делал? Говорил? — Рис не успокаивался. Он попытался встать, но у него не получилось. Может, дезориентирован. Ритуз призадумался. Можно же вообще что угодно выдумать? — Сознавался в своих грехах и молил о прощении, — Ритуз поймал себя не мысли, что вставать сейчас на эксперименты крайне лень. Он бы так и дальше лежал и смотрел на цифры. Насколько это было возможно со слепотой, Рис осматривал Пианиста, что спал, но почти сразу снова поднялся, уже удачно, и пошел к дверям, куда-то уходя. Пару раз по дороге ударился коленями о мебель, но устоял на ногах. Ритуз что-то бросил и Рис остановился дослушать в дверях. — А еще ты, между делом, жалел Пианиста и пялился на Солнце. Если тебе так интересно. — Похоже на кого-то сердобольного из инженеров, — Рис оставил его с темой на подумать. Согласно его логике, Риса, это вовсе не пробелы в памяти. Просто он вселяется в чье-то тело, не инженера, в это время душа того человека куда-то девается. До этого момента оставалась нерешенная загадка, как тело Риса и, в частности, мозг продолжает функционировать. Но эта гипотеза подходит прямо как пазл: если инженер вселяется в тело Риса, Рис в какого-то человека, а тот в инженера, то круг можно считать замкнутым. Если какой инженер и станет участвовать в подобном эксперименте, то его положение в рабочем коллективе достаточно низкое, чтобы его не боялись потерять. Эта сердобольность и может оказаться причиной. — Вспомнил. Ты что, уфолог? — на удивление Ритуза, Рис снова стоял в дверях. Он скорчил такую гримасу, будь-то сахар оказался солёным. И ждал от него ответа. — Это астрономия, — Ритуз не собирался что-то доказывать. Скорее всего, он только узнал это от кого-то из инженеров. Из зрячих, вообщем. — В лагере? Где эксперименты над людьми? Здесь нет пришельцев. — Зато здесь есть обсерватория на маяке. Наука в некоторых случаях дает лицензию на убийство, даже в астрономии, но я изучаю метеориты и небесные тела. — А в лагере есть эксперименты над людьми. Только подумать, уфолог, — по крайней мере, Рис растерялся сильнее, чем на экзамене до этого. И озадаченный отправился чистить зубы. Отовсюду твердили одну и ту же простую истину: есть знания, которые дороже всего остального. С таким утверждением Ритуз просыпался и засыпал: оно лезло с каждой щели, пробиралось по ушной трубке, превращалось в нервный импульс, проходило каждый нейрон до мозгового центра и каждый раз натыкалась на игнорирование. Ритуз уже давно оглох на испытаниях, а эта мысль все продолжала попадаться на глаза. Каждый раз, в Ритуза словно гвозди забивали, но согласиться с этим мнением никак не получалось. — Без людей бессмыслен весь труд ученого, — сказал Рис, чистя зубы. Как мысли читал. Появившись в дверях, он и остался там стоять. — Инженеры — это обычные выросшие дети, что отличаются от обычных детей лишь внешне, — Ритуз тоже может попытаться поспорить, — Лагерь интересен только узкому кругу лиц. Инженерам, спонсорам. Так пусть они и участвуют в экспериментах. — Они и участвуют. Возьми хоть меня, как пример, — Рис звучал неубедительно, — Научно-технический прогресс влечет за собой и отрицательные последствия. Из-за развития технологий нарушается естественный отбор и мышление человека, из-за чего живут те, кто не должен. С этим я согласен. Но это не причина топтать научные исследования ногами и возвращаться в каменный век. Ритуз закрыл черновик и стал собирать разбросанные карандаши и ручки по одеялу. Голова пухла с самого утра. — И на счет тех, кому нужны эксперименты, ты не до конца прав. Рис не уточнил, но Ритуз и так понял этот укол в сторону своей язвы в сердце. Ему эти эксперименты тоже нужны. — Часть людей живет в мире с выдуманной правдой, часть — с истинной. Ученый же ищет не просто заготовленную для себя истину — он разгадывает все правила мироустройства. Вообщем, ученые — это люди неограниченные, — Рис стал полоскать рот. — Социальные эксперименты мало чем отличались от мордобоя, — выживаемость в них мало чем отличалась от выживаемости при пробных операциях или испытании новых лекарств. Ритуз уже давно уяснил, что цель социальных экспериментов не оправдывает жертв даже по мнению инженеров, а тут еще и таких масштабов, — Но те проводят и продолжат их проводить, так как мертвые люди им по прежнему так необходимы. На все терзающие мысли Рис отвечал задумываясь. — Скажем так, науке нужны не только их тела. С этим ответом Ритуз и остался ломать голову. — Это как-то связанно с приоритетом? — раз Рис знает об этом, Ритуз спросил. — Да, в какой-то степени, часть эксперимента, — Рис оставался не только подопытным, но и инженером, — Эти все соц эксперименты можно назвать новинкой для лагеря. Один сердобольный инженер, может ты его знаешь, не мог смотреть на детей, которые просто сохраняются в живых. Так что идея вот так разнообразить вашу жизнь принадлежит всего одному человеку. Ритуз особо не ощутил вес этих слов. Сложно было представить такую историю осуществимой и частью своей собственной жизни. — Этот инженер окажется в аду на пару этажей ниже, чем все остальные, — Ритуз верил в науку. Следственно, даже в своих мыслях он не допускал идеи, что ад и рай существуют. — Он все еще уверен, что поступил милосердно, — Рис говорил о нем, как о ребенке, что бегает под столом. С усталостью и неспособностью даже разозлиться. — К слову, тебя на операциях не было. — Потому что у меня язва в сердце? — уточнил Ритуз. Невидящие глаза Риса особенно не двигались, в основном наклонялась и поворачивалась голова. Он снова наклонил голову. — Ты так называешь сердечную недостаточность? Я еще не слышал о человеке с трехкамерным сердцем. Рис отвернул голову, беря паузу на подумать. Снова повернул на секунду. — У тебя там стоит протез? — Естественно? Снова отвернулся. У Ритуза еще не числилось среди увлечений просто ждать когда Рису снова что-то выстрелит в голову. — И тебе его не меняют? — снова спросил Рис. — Еще ни разу. — Он из приоритетного камня, что ли? — это уже походит на допрос. — Да? Лицо Риса никак не отреагировало. — И тебя это устраивает? — будь-то у Ритуза есть выбор. — В лагере мне сделали эту язву и в лагере поставили протез. Я как-то мог повлиять хоть на одно из этих двух событий? — Больше никогда не используй приоритетный камень. Ритуз выразил на лице весь спектр эмоций на эту фразу, но Рис также смотрел стеклянными глазами. — Клапан все равно не единственный мой протез из этого камня. И как это его можно было использовать, что я еще не узнал, а это уже запрещено? И это из-за опасности для жизни, да? — Что еще? — Рис не обратил внимание, только спросил. Пианист тоже дрых, не обращая на них внимание. Вроде в одной комнате живут, а как в вакуумных мыльных пузырях. — Все неподвижные ребра. — Ребра? — это был не вопрос, а удивление. Маска серьезности все больше спадала с Риса. Его эта ситуация уже откровенно забавляла. Так, что он забыл расчесаться и запутанные волосы запутывались еще сильнее. Странно, как Рис не чувствует. — Нет, я с трудом верю. Ладно у тебя заплатка на сердце. У тебя кости не свои? — У тебя все тело не твое, — парировал Ритуз. Он так станет настоящим дебатером, если продолжит жить с Рисом под одной крышей. Или убийцей. — Ты же не используешь приоритет? Без смертельной необходимости не вспоминай про приоритет. Я про сложный его вариант. Рис тут же стал указывать Ритузу, только услышав что-то новое. Может, Ритузу стоило больше о себе скрывать. — А что такое? Это связано с моей полезностью? — Я знаю, ты будешь рад стать бесполезным, — Рис не тешил никаких ожиданий от Ритуза. Тем не менее, Ритузу известна одна часть лагеря, Рису — другая. Если он умрет от использования приоритета или потеряет дееспособность, имеет смысл прислушаться. Тем более, в астрофизике мало чем полезен приоритет. Просто Ритузу стоит подальше держаться от лагеря. — Рис, ты же выступаешь против побега? — эта тема редко поднималась, потому что мало кто верит в возможность хоть какого-то сопротивления. — Когда это? Я только знаю, что в жизни не опустился бы до подобного, — Рис ответил, четко разделяя эти два понятия. — По твоему, это не одно и то же? — что-то далекое от Ритуза. — Ты сбегаешь, чтобы прикрыть свою шкуру. Я остаюсь же здесь ради науки и других подопытных, — он раскрыл руку и выпрямил осанку. — Ну и зачем тебе это? Ты думаешь, нет других научных центров? Или что ты не нужен в другом месте? В чем смысл? — Зачем мне быть ответственным только за себя, если я явно могу сделать больше? — Рис оставался прямым, как рельсы. — Для меня это звучит как "зачем мне жить спокойной жизнью, если можно начать заживо разлагаться и поражать обоняние всех людей в округе трупным запахом. А близкие то как обрадуются — теперь по вечерами домой приходит редуцированная плоть". — Думаю, ты продал бы дьяволу душу, лишь бы выжить, — Рис это произнес, как комплимент от чистого сердца. Что Ритуз знал, так это то, что Рис всему дает цену. По-видимому, он бы стал торговаться с дьяволом за свою душу. — Есть же что-то интересное в лагере. Ты пытался разгадать, как попал в него? Или откуда лагерь взялся изначально? — снова спросил Рис, опираясь на стену. — И почему ты хочешь узнать, как появился лагерь? — по Рису и не скажешь, что он не может сбежать. — Просто хочеться узнать. Тогда и людей получиться спасти. Ритузу не понравилось это оправдание. Лучше уже просто сказал бы, что ему любопытно. — Я бы лучше искал, откуда я появился. — А ты уже знаешь? — не в бровь, а в глаз. Ритуз понятия не имел, откуда он такой взялся. — У инженеров играет любопытство больше положенного, только потому что они совсем ничего не знают про себя. Если бы им дали не пересоленную и не недосоленную еду, возможность выспаться наконец, увидеть что-то кроме снега — тогда они бы сразу забыли про лагерь. — А ты забыл бы про лагерь, если бы тебе дали крышу над головой и вкусную еду? — снова спросил Рис. Он докапывался до каждого слова, как адвокат в суде. Или же прокурор. — Моментально, — отрезал Ритуз. — Но ты никогда не узнаешь, откуда взялся лагерь и почему все вокруг даже не задаются вопросом, что такое приоритет, как он появился, — в этих словах прозвучали и мысли Ритуза. Но свобода стоит дороже. Ритуз с ужасом поймал себя на мысли, что тоже раздаёт всему ценники. Так что от мысли оперативно избавились, раз уже заметил. — Мне не нравиться местное меню и свое собственное место. Было бы неплохо пожить пару-тройку лет отшельником в своей лаборатории и снова попытать удачу в обществе, — произнес Пианист, что уже не спал. Это не заставило Ритуза испугаться, но он заметил, что так и не собрал карандаши, которыми строил траекторию. — Тебе же одиннадцать? — Ритуз пытался как-то перекрыть только начавшийся поток жалоб. Пианист и тему сменит, и главную суть собственных слов успеет забыть. — Ладно, здесь мне одинадцать. — Как ты оказался снова в спальне? — Ритуз повел себя опрометчиво. Он только подумал, как тут же спросил вслух. — Тебя даже на пушечный выстрел не разбудить, — пожаловался Рис. — Тогда ты открыл ему дверь? — Пришлось спустить плитку, — обыденно объяснил Рис, — Двери заперты, окна открыты. Так ночью все-таки прошел сольный эксперимент Пианиста по оружию. Пианист не в медчасти, значит уцелел. — Ритуз, а в чем же эксперименты над тобой? — спросил Пианист. Рис, наверно, может прочитать и в документации. — А над тобой? — Ритуз ответил вопросом на вопрос. — Я думал, ты заметил, — Пианист улыбнулся шире, хотя куда уже больше, — У меня на мозге. Молнии там, шокер, электрический стул. Ритуз пробежался по тому, что знал о Пианисте. Приоритет огня, а еще он пропадает в промежуток с обеда до вечера. — Это того стоит? — сказал кто-то, кто вселился в Риса. Его выдавал голос и в целом сонное, апатичное поведение. Недолго Рис с ними находился в этот раз. А приведение, что сменяло его, Ритуз договорился сам с собой называть вольным слушателем, хоть изредка он все же заговаривал, как сейчас. Стоило сменить его прозвище. Как на счет бродяги? Или ломбард. На слова неопознанного, Пианист кинул что-то, что, наверное, говорят только в клубе чтения и ни разу не за его дверями, — Эксперименты проводятся не для людей, а во имя искусства. Кому-то же это нравиться. Так что у Ритуза? — Пианист вернулся к теме — Меня не берет чума, — Ритуз не договорил, но этого хватило. — О Господи, я все понял. Тот случай с водой даже я знаю, – Пианист театрально вдохнул и не выдохнул. Ритуз задался вопросом, зачем тогда стоило спрашивать, если он и так знает. — Прикинь, давно же изобрели антибиотики, а они все равно, — Пианисту не дал договорить неопознанный, угрожая его заткнуть. Если бы Ритуз не видел перед собой неряшливого Пианиста, своего ровесника, то думал бы, что говорит со стариканом. — А эксперимент Риса ты знаешь? — спросил Ритуз — Конечно, мне и самому нравиться этот эксперимент, но меня не выбрали для него. Видимо, считают меня недостойным. — И в чем эксперимент? — и Рис, и Пианист могли соврать. Они даже могли договориться между собой, какую ложь ему отвечать. — В парадоксе Тесея, разумееться. Остается ли Рис Рисом, если все его составляющие поменять? Память и тело. Хотя есть и что еще менять. — И все? А остальные эксперименты над Рисом? — Ритуз ожидал путешествий во времени или сортировку исторических записей, перевод древних рун. Пианист же просто перевернулся на другой бок. Вольный слушатель снова уставился на солнце бледными незрячими глазами. Даже не поморщился. Зато Ритуз сморщился, оценив обстановку. Он не стал снова доставать расчеты и придумал себе занятие поинтересней. Ритуза все не оставляли мысли о том, как вчера Рис с незрячими глазами направлял световые лучи. Он попытался воссоздать тот принцип, сделав две пластинки из воздуха. Бесполезно, у Риса они из воды. Но если бы Рис мог сделать поверхность похожую на зеркало или отбить фотоны другим способом. Ритуз, сидя на покрывале, выставил две руки перед собой. Между ладонями должен появиться свет, как от фонарика. Не появился, поэтому Ритуз стал придумывать, где ошибся. В физике такой навык был бы просто бесценным и революционным. Чтобы влиять воздухом на свет, нужно менять и изображение. Засвеченные лучи или излучения определенного цвета радуги, например голубого, все с чего-то начинают. Как поднялся Пианист, еще сонный, они тут же поплелись завтракать. Живот крутило от голода. Сам Пианист с опозданием, но тоже присоединился. Он поднял большую крышку кастрюли на столе, что стоял отдельно от обеденных. Увидев овсянку, он разочарованно сморщился. — Ты же не спишь ночью? — спросил Ритуз. — Да-да, много дел, — ответил Пианист. — Может, тогда скажешь, что замышляют инженеры? — бесполезная попытка, но попробовать стоило. — Зачем мне рассказывать тебе? Чтобы ты понял только половину? Нужно не спать поздно вечером, но и рано утром, подслушивать разговоры и иногда в них участвовать, сидеть на кухне и пить чай со своим убийцей, быть сразу везде, чтобы ничего не пропустить. — Везде и сразу? — Ритуз следил за выражением лица у Пианиста, но тот только похлопал его по плечу, улыбаясь. — Как быстро растут чужие дети, правда? На этом день после эксперимента не закончился, и действительно, прошло ведь только утро. А дальше их ждала следующую глава удивительной истории: великая хандра Риса, можно это и так назвать. Никто не зашторивал окна и не закрывал двери, чтобы остаться в темноте и тишине. Рис и так не отличался хорошим зрением. Случилось кое-что страшней: он перестал даже ухаживать за собой. Не расчесывал копну волос, не чистил зубы, не поднимался лишний раз. Он не появлялся на уроках, не выходил в столовую. Если так вспомнить, за завтраком в тот раз мог быть сторонний наблюдатель, а не Рис. Во всяком случае, Ритуз и Пианист теперь в любой момент легко могли найти Риса. Он если не спал, так валялся с закрытыми глазами. Никуда теперь не ходил и нигде не пропадал. На стене по-прежнему висели правила. Появлялись и новые, но Рис их уже не срывал — он даже не поднимался. Некому стало напоминать Пианисту помнить о существовании расчески — пришлось Ритузу. Он только нудел, остальное оставил на рассуждение Риса. Сделал, что смог. Еще Ритуза интересовало, что теперь случиться с Рисом, ведь после нарушения внешнего вида следует соответствующее серьезное наказание. За ним следили именно из-за таких случаев, как сейчас с Рисом. Он все время спал, а когда просыпался, то пил снотворное из тумбочки. Когда стакан воды закончился, он перестал запивать таблетку. Когда хотел пить, шел на кухню и наливал воды. Когда он ел — Ритуз не замечал. Один раз, спустя дни, Ритуз застал Киноварь в столовой, который вытащил туда Риса и дал простое задание: заварить кружку чая. На день это было все. К сожалению или к счастью, Ритуз застал их только уже тогда, когда Рис дрожащей рукой кое-как перемешивал сахар в чашке заваренного чая. Ложка выпадала и он снова ее ловил, не с первого раза. Ведь Рис сначала раз-два промахивался и потом уже брал ложку. Он выглядел, как парализованный. Каменные статуи и то лучше него справляются с движениями. Глаза не поднимал ни на Киноварь, ни на Ритуза, ни на Пианиста. Рис и сегодня не встал бы на подъеме. Так что Ритуз взял все в свои руки и облил Риса из ведра, одним взмахом — а ведь он пошел на крайние меры. На севере любая жидкость комнатной температуры была ледяной и пронизывала до костей. Пианист с глазами и песком в них смотрел на них двоих, подбирая следующее действие или подходящие слова. Рис остался лежать в воде, Пианист — протирать глаза, а Ритузу пришлось бить спящую красавицу по щекам. — Проснись! — он крикнул резко, чтобы хоть напугать, если не разбудить. Рис с завидным спокойствием лежал не двигаясь и даже не морщась. Вода пропитала и одежду, и постель. Смотря на тело, что и не дышит будь-то, стал появляться стыд. Не специально, когда он вообще может объявиться по плану? Пианист наконец подошел к Ритузу. — Ты делаешь не так, — с этими словами он откинул одеяло и потянул тело за две ноги. Ритуз, сомневаясь в том, что они делают, молча поплелся следом. Порванные сухожилия мешали помочь перетаскивать Риса. Куда — узнает по пути. Волосы подметали пол, с тела стекала пролитая холодная вода. Самое то для пневмонии в минусовую температуру, где отопления никто и никогда не видел. Пианист подошел к окну, Ритуз за ним. Пианисту пришлось отпустить одну ногу Риса, чтобы открыть окно. Ритуз насторожился. Ботинок с грохотом упал на деревянный пол. Ритуз только обратил внимание: ботинок? Рис ведь спал. Пианист, тем временем, отпустил и вторую ногу. — Давай вывесем? — Он же так покинет нас. — А? Фен, точно, — Пианиста осенило и он аж побежал на выход. Ритуз остался стоять с двумя руками Риса. Он отпустил их и Рис целиком оказался на полу. А один раз во время великого упадка Риса Ритуз проходил мимо столовой, прямо как до этого, и что-то услышал, бульканье что ли. Он зашел в зал и осмотрелся. Далеко в углу, насколько это возможно, сидел Рис. Перед ним над столом висела целая конструкция из шлангов, труб и пробирок. Назвать это можно было никак, только вода под давлением перетекала из одной емкости в другую трубку. Ритмично, как пульс. — Рис? Он обернулся на звук. Выглядел Рис также, как вчера или позавчера. За внешним видом следить не начал. — Ты кто? — вопрос в ответ. — Ритуз? — он сам удивился. — М, — больше Рис ничего не сказал. Он что, действительно забыл? То есть, пусть забывает, но Ритуз еще так ни разу и не натыкался на эту амнезию Риса. А тут он как случайно или даже специально ткнул Ритузу в глаза, что на самом деле что-то забыл. Ритуза самую малость заворожила картина с трубками и он оставил примитивные рассуждения про замыслы Риса. Вода перетекала по всем поворотам и спиралям, оставаясь при этом в системе. Довольно долго можно было смотреть на движение воды по этой конструкции. Еще спустя несколько дней Ритуз проснулся ночью от беспокойства. За неимением света он поднялся и стал бесцельно ходить между пустыми кроватями в спальне. Теряя сонность, стало очевидно, что в помещении чересчур тихо. Сложно сказать, сколько прошло времени, но пока Ритуз привыкал к темноте, он наконец обратил внимание на запах. Его было сложно определить сходу, но Ритуз уже слышал такой раньше. Очертания комнаты стали проявляться со временем, но ничего, чтобы изменилось, не бросалось в глаза. Ища, где запах сосредоточен, он вышел на Пианиста. Сразу Ритуз не придал значения тому, что Пианист спит. Даже во сне или лежа без сознания Пианист улыбался обычно. Тик — думал Ритуз. При его то жизни другого ждать не стоило. Сегодня Пианист спал без улыбки. Но действительно странно то, что ночью он большую часть времени бодрствует. Тело свернулось под одеялом в кракозябру, достаточно причудливую позу. Ритуз положил руку Пианисту на шею — на той отсутствовал пульс. Страшные подозрения подтвердились. По холоду и так было понятно, что он какое-то время как мертв. Только эмоции или глупость могли дать убийце выиграть еще времени, так что хорошо, что с этим разобрались быстро. Ритуз на пробу ущипнул себя — все равно не проснулся. Стянул одеяло, проверить причину смерти. Ритуз держал себя под контролем, но подпрыгнул от страха, когда сзади кто-то зашевелился. Он совсем не подумал о том, что в зале мог еще находиться убийца или кто угодно еще. Рис не поднимался на ноги, но хотя бы сел. — Пианист мертв, — Рис проконстатировал факт. — Я пытаюсь найти, от чего он умер, — Ритуз стал проверять тело. Нет видимых следов повреждений. — Остановка сердца, — сказал Рис. Самое неожиданное для Ритуза, это то, что Пианист поднялся. С криком он схватился за сердце. В это время Ритуз поразился до той степени, что не смог даже шелохнуться. — Нет, он умер не от сердца. Перепутал, — загробным голосом продолжил Рис. — Это же не сон? — чуть не роняя глаза, Ритуз резко развернулся. Пианист только что точно был мертвым, причем уже продолжительное время. — Спроси у Пианиста, что ли, — только сказал Рис, прежде чем снова выпить снотворное и завернуться в одеяло. Ритуз его снова позвал и собирался не дать тому просто спокойно уснуть. — Я вымотался, — кинул Рис. Из-за Пианиста Ритуз передумал дальше спорить. Тот, еще кривясь от боли, которую не испытывал, но наживо ощущал, в эту ночь так и не смог заснуть. Ритуз тоже. На следующий день они узнали, что умер один из инженеров. Похорон не проводили, но пришлось дезинфицировать часть комнат и проводить захоронение на улице, подальше от центрального корпуса. Ритузом овладело странное чувство. Рис больше так и не разговаривал, а Пианист только рассказывал, как ночью стал задыхаться, а потом проснулся, но боли уже не было. Как оказалось, Ритуз тогда почувствовал запах крови, которую откашлял Пианист. А откашлял он ее предостаточно. Главное, что Ритуз не мог отказаться от своих слов или принять их на сто процентов на счет того, был ли Пианист еще жив. Следующей ночью Ритуз увидел невозможное: Рис бодрствовал и даже читал. Правда, в полной темноте. Он проводил пальцами по странице, где написанные чернилами записи чуть ли не разрывая бумагу. Ритуз это знал, не потому что видел, а потому что других книг, что может прочитать Рис, здесь не было. Как не странно, шрифт Брайля Рис не осилил и так и не выучил. А если он читал в темноте, то не хотел, чтобы кто-то подсматривал. Других причин Ритуз не придумал так сходу. — Ты что, не спишь? — Нет, — Рис ответил односложно. Ритузу пришлось задать еще один вопрос, чтобы разговорить его. — Что с тобой твориться в последние дни? — А что успело произойти? Пару дней отдохнул, как тут уже беспорядок, — Рис посмотрел не так с возмущением, как с усталостью. И кто из них двоих тут должен быть уставшим? Этот человек прежде жаловался, что кто-то другой совсем не заботиться о физической подготовке. А сам еще хуже. В любом случае, Ритуз зря беспокоился. В этот раз никто не умер и только Рис в кромешной темноте, которую создал снег налипший на окна, проводил пальцами по страницам. Это натолкнуло Ритуза на мысли: если бы только Рису было куда деть свое любопытство. Даже страшно представить, что бы он делал со зрячими глазами. Стоит ли всему лагерю начинать радоваться, что Рис незрячий? — Ты не пробовал стать детективом? — Это чушь. Ты бы променял физику на криминалистику? — Ты меня вспомнил, — заметил Ритуз. — Сейчас, я читаю. Ритуз даже не спрашивал, но Рис и так ответил на возникший в голове вопрос. Про то, что он читает посреди ночи. Он мог и соврать, разумееться. Ритуз просто не хотел лишний раз проговаривать, что не сравнивает себя с Рисом и находиться в другом положении. Про идею писать детективы он тоже промолчал. На уроках и в остальное время Ритуз стал привыкать к компании Пианиста еще больше. Разумеется, большую часть времени он посвящал астрономии и проводил с дедом Вендисом, но в классе он разговаривал только с Пианистом и Киноварью. Пианист ему пока нравился больше. Как Ритуз заметил, на любой пример он называл ответ устно, и всегда неправильный. Затем Пианиста стали заставлять писать их письменно. Расписывая страницы исчислений, все равно у Пианиста один плюс один равнялось трем, а дважды два — пяти. Ритуз за этим наблюдал из раза в раз, как за той водой, что в постоянном неизменном темпе текла по трубкам и пробиркам. Скоро должны привести новое поколение, но инженеры немного задерживаются. Вечерами, когда Пианист и Ритуз уже не были ничем заняты, к их разговорам присоединялся Рис. Хотя он резко до этого перестал хоть чем-то заниматься, сейчас постепенно начинал возвращаться в привычное русло. Ритуз играл в карты с Пианистом, не продумывая стратегии. Эта игра по большей части на удачу. И он уже достаточно сломал сегодня мозг, пока сидел в маяке. — Как тебя зовут? — спросил Ритуз — На самом деле, что ли? — переспросил Пианист. Он улыбнулся с открытым ртом, сделал вдох, но так и не ответил. Он смотрел на Риса, что лежал на своей кровати. Он, конечно, не мог этого заметить и Пианист произнес вслух, — Рис? — Я знаю из документов, как тебя зовут, — тот ответил в полтона. — Я не хочу разговаривать, если мне даже соврать не дадут! — возгласил Пианист и походил. Ритуз смотрел на масть, которой у него не оказалось. Пришлось брать из колоды. Ритуз забыл проверить карты, что попались, и вместо этого посмотрел на Риса. — И как его зовут? — спросил он — Пусть Пианист сам скажет. Это его же имя, — это был весь ответ Риса. Тогда Ритуз посмотрел на Пианиста. Ага, сейчас. — Рис, ты же по голосу нас различаешь? — в этот раз спросил Пианист. Из соображении логики, Рису намного удобнее было бы просто на ощупь запоминать каждого человека, хотя бы лицо или яркие приметы, как те же шрамы или длину волос. — Любой из вас может протянуть руку и я скажу по ней, кому она принадлежит. Или ногу, или плечо, — Рис не улыбался. Он перевел взгляд с пола на точку повыше. — Тогда можно не проверять, — ответил Ритуз. Рис звучал жутко, — А каким способом ты так научился? — Есть свой метод. Когда люди валяются без сознания, то по голосу человека не узнать, — подумав над уже сказанным ответом, Рис дополнил, — приоритет универсальный сам по себе. — Не тот ли приоритет, который нельзя лишний раз использовать? — Ритуз пытался найти хоть каплю смысла, а Пианист долго думал над следующим ходом. Ему тоже должно быть интересно. — Выполнено профессионалами, — ответил Рис со своего места. Он даже расщедрился на объяснения, — А в руках не умеющих приоритет травмирует. Дальше Рис решил не продолжать, и так предостаточно. — Тогда ты знаешь и то, как сам выглядишь? — Ритуз спросил от простого любопытства, без задней мысли. — Технически, знаю. Но только по приметам. Ответ Риса удивил Ритуза еще больше, но он проконтролировал, чтобы внешне не проявить замешательства. Так сказать, удивился про себя. Когда Ритуз повернулся на Пианиста, тот уставился на него. Он с непониманием спросил Ритуза. — Это же понятно, что Рис знает свои шрамы и приметы. Он всегда может их проверить на себе. — Я не про это. — А про что? Рис, может, и незрячий, но Ритуз уже успел удостовериться, что от него можно ожидать всего. Теперь следовало очертить рамки этого представления, на что же способен Рис. Обычная логика, как “он же слепой”, была здесь лишней и слишком наивной. Что касается замешательства Пианиста, Ритуз попробовал перейти на еще один вопрос, вместо того чтобы ответить на уже поставленный. — Мне кажеться, эксперименты со временем проводятся постоянно. С каждым годом все страннее и страннее, что мы ходим здесь как карманные люди, а все инженеры все равно выше любого из подопытных. — Тебе сколько? — спросил Пианист. Он никак не изменился в поведении или лице, хотя Ритуз только что сменил тему. — Одиннадцать, как и тебе, — Ритуз проследил, чтобы не проявить озадаченность мимикой. Не ради своей безопасности, а так как Пианист сам может быть растерян, что Ритуз заговорил об этом. Он уже не смотрел на карты и отложил их, перевернув рубашкой кверху. — Не ври, тебе уже три года одиннадцать, — ответил Рис, чего Ритуз никак не ждал. — Ты думаешь, я в это поверю? — Или три дня, тут вопрос об ощущении времени. Смотри на Пианиста, — Рис сам отвернулся. Он то не мог знать точно, где Пианист и куда смотреть, так что уставился мимо, в направлении справа от Ритуза. Пианист сидел немного левее. — Зачем, если он не ходячий календарь? — Ритуз уже рассматривал все возможности — Теперь уже да, — Рис повернул глаза на голос. Пианист аж подскочил. — Ритуз, — он выдержал паузу с самым серьезным и задумчивым лицом, которое Ритуз еще не видел у него, — У тебя что, каждый год день рожденья? Ритузу только оставалось смотреть на Пианиста в ответ. Тот ждал ответ. Ритуз уже забыл, как они к этому приплыли и как выплывать. Но и за шутку его вопрос опасно принимать, Пианист отличается своей прямолинейностью. Этим нельзя пренебрегать. Может легко оказаться, что его вопрос правда важен для понимания лагеря и его экспериментов. — По записям, я тут точно больше трех лет. Поэтому у меня и возраст менялся, и имя двойное. — Ты рос? — снова вопрос от Пианиста, — Ты же не рос почти, верно? — Бал за наблюдательность, что ли, — сказал Ритуз. Он не заметил, как нахмурился. Больше вопросов от Пианиста так и не было, только эти два. Рис уже не собирался спать после такого разностороннего разговора. Вместо этого он лежал на спине с сложенными над головой руками. Можно было решить, что он задумался. Мимика на лице замедлилась, глаза не моргали. Пальцев тоже стало не видно — правый рукав сразу перетекал в левый. Ритуз обратил на это внимание. — Что у тебя с руками? — Так привычней, — ответил Рис, облокачиваясь на кольцо рук за головой. — У тебя связаны рукава? — Ритуз не заметил, что бы так действительно было. — В этот раз нет, — Рис расцепил руки и показались пальцы. Костяшки привычно смотрели во все стороны, словно букет из любопытных муравьев. Интересно, может ли Рис носить перчатки с такими руками. Или стрелять из ружья, хотя бы. С точки зрения обороны, становилось интересно, какие именно появляются недостатки. — И почему ты не Пианист? Нет, это понятно почему. Тогда почему не мим? Или фокусник. Все не то, — спокойно заключил Пианист. Раз Ритуз уже увидел, Рис моментально соединил рукава снова. За долю момента Ритуз еле успел заметить, как каждая рука берется за край противоположного рукава и тянет его на себя. Теперь понятно, как выглядит эта конструкция изнутри. — Сыграем в карты? — Мы уже, — Пианист развел руками, хоть Рис и не увидел бы этого жеста. Сегодня корпус закрыт, на улицу не выйдешь. Поднялась сильная метель и при местной низкой температуре на улице просто нечем дышать. Но даже так следующий вопрос удивил. — Ритуз, как думаешь, мы в антарктиде? — спросил Рис, смотря на него. Интересно, зачем он вообще пытался смотреть на собеседника каждый раз. Что еще странно, но Рис продолжил мысли Ритуза. — В арктике нет земли, — он аккуратно ответил, но позже добавил — Я не видел карты кроме тех, что в лагере. Ритуз так почти прямыми словами указал на то, что нельзя быть уверенным в достоверности карт мира в месте, из которого им вряд ли когда-то дадут сбежать. — Разве карта не на небе? — Рис ткнул его носом в астрономию. — Все можно подстроить, — Ритуз боялся сказать лишнего и одновременно хотел плеваться всем тем, что мог ответить. Он посвятил всего себя астрономии, но никогда не мог быть уверен, что его знания — настоящие. Все может оказаться выдумкой. — Нет, ладно, я потом переделаю колоду, — вдруг сказал Пианист. Интересно, что надо сделать с картами, чтобы Рис мог их прочитать, — Ритуз, ты умеешь играть в монополию? Ритуз согласился и Пианист, на удивление, полез даже не в ящик, а под матрас. Оттуда достал доску с нарисованными квадратами, надписи на латыни. Значит, эту монополию сделали внутри лагеря. — Пианист, ты же знаешь имперский? — А ты нет? — Пианист, сжимая губы в улыбке, открыл глаза шире. Тик. — Ты здесь родился? — спросил Рис. Он только удобно устроился, но теперь поднялся и подошел к ним сыграть. — Я его просто не учил, — ответил Ритуз. Он не ожидал, что кого-то это удивит. — И на каких тогда ты говоришь? — Рис смотрел на него. Точнее, повернул лицо в его сторону. — На каких надо. В лагере кроме латыни другие языки не используются. Если вдаваться в подробности, то и в испытании Генрих говорил на латыни. Знать другие языки от них не требовалось и ответ казался Ритузу елементарным, но Пианиста он повеселил. Теперь Ритуз сам выстроил для себя недостаток, и они это знают. — Эксперименты в лагере — на приоритете, — проговорил Рис. — И язык? — спросил Ритуз. — Да что угодно, — брякнул Пианист — Но я удивился, что Рис что-то спросил, — высказался Ритуз. Он не мог перестать думать про карты и Антарктиду. Что бы Рис — и спросил? — А ты можешь хоть на что-то ответить? Хорошо, как тебя зовут? Не Ритуз и не Ретикул, — Рис объяснил исчерпывающе, как обычно. Но он дополнил, вдруг Ритуз его не понял, — Может, ты знаешь, в чем эксперименты кого-то инженеров? Аметист, или Берилл, или Киноварь, или остальные. Киноварь вполне подошел бы. Как инженер, он искал лекарства от любви, инъекцию от грусти и прививку от злости. Лекарства от чувств и эмоций не может придумывать человек, что их не испытывает. Это должно означать, что Киноварь сам испытывает довольно много. Но на дешевые провокации Риса Ритуз решил пока не отвечать. Пианист кинул кости и походил после того, как снова к ним прикоснулся. Он трогал сторону костей, на которых были выбиты точки. Спустя еще несколько дней затишья Ритуз проснулся уже от наркоза. Еще одна операция. Наверно, на сердце. — Давай, иди, — Киноварь сощурился, смотря на него, и пошел на выход из комнаты. Перчатки выкинул у двери в мусорку, там лежат еще и салфетки. Больше ничего нельзя туда кидать, да и нужды нет. Ритуз поднялся и перевесил ноги, в глазах потемнело. Это из-за анемии, операция тут ни при чем. Наркоз тоже должен уже перестать ощущаться. В коридоре он обыскал каждый угол, но тапок нигде было. Из-за угла вышел Рис, в своих тапках. Ритуз решил оставить это дело и идти босиком, раз его обуви нигде нет. — Ты откуда? — спросил Ритуз. — С операции, — Рис выглядел поживей прежнего. — И ты? — голова гудела и медленно соображала. — Естественно, с твоей же.