Общая программа

***

4:15 утра. Будильник на тумбочке провибрировал, едва не упав на пол. Люмин открыла глаза мгновенно. Сон никогда не приносил ей отдыха — это была просто временная потеря сознания между тренировками и учебой. В соседней комнате послышался тихий хнык. Люмин замерла, вцепившись пальцами в простыню. Тело отозвалось привычной тяжестью в груди. Она встала, стараясь не тревожить ноющую ногу. Комната была погружена в серые сумерки. Воздух был сухим и пах детской присыпкой — запах, который она начала ненавидеть. — Я же сразу выключила будильник, как ты могла услышать.. — сонно прошептала Люмин. И вправду. Как она успевала просыпаться, если рука у нее с первого звонка отключала будильник? Похоже, пошла в мать. Она зашла в детскую. Маленькая девочка, которую она назвала... впрочем, она редко называла её по имени вслух, чаще просто «ребенок»... копошилась в кроватке. Люмин взяла её на руки механически. Никаких сюсюканий, никаких теплых объятий. Только функциональность. Кормление, смена подгузника, укладывание обратно. — Скоро придет няня, — прошептала она, глядя в окно, где на горизонте начинала брезжить холодная полоса рассвета. — Скоро я уйду на лед.. Люмин быстро выпила чай, так как из- за этого «чуда» ей запретили даже кофе пить, перекусила бананом и стала ждать няню.

***

В 8:00 пришла миссис Бидль, строгая женщина, которой Люмин платила втрое больше рынка за молчание и пунктуальность. Люмин уже была одета: черный спортивный костюм, плотно облегающий её истощенное тело, сумка через плечо. — Она поела в семь, — бросила Люмин, надевая кроссовки. — Если будет плакать — проверьте температуру. Я буду в академии после одиннадцати. Она выскочила за дверь, прежде чем няня успела что-то ответить. Свежий утренний воздух ударил в лицо, принося мимолетное облегчение. В медицинском университете было шумно и душно. Люмин сидела на задней парте, пытаясь сосредоточиться на лекции по анатомии. Перед ней лежал атлас, но мысли постоянно возвращались к прыжковой сессии. Ей нужно было отточить приземление. Центр тяжести сместился после родов, и тело теперь ощущалось иначе. Оно стало шире в бедрах, тяжелее в движениях. Чтобы вернуть былую легкость, она почти перестала есть, заменяя обед чаем или водой и вейпом. — Люмин, ты здесь? — Мона подсела к ней, её глаза светились беспокойством. — Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через ледогенератор. Опять не спала? Люмин медленно повернула голову. — Я в порядке, Мона. — Нет, не в порядке! У тебя глаза западают. И от тебя пахнет... это что, детская смесь и черничный табак? Боже, Люмин, ты так долго не протянешь. Аякс хотя бы помогает? При упоминании этого имени Люмин сжала ручку так сильно, что пластик хрустнул. — Он присылает чеки. Это всё, что мне от него нужно. Этот идиот даже не знает, как держать ребенка, он только и умеет, что махать клюшкой и улыбаться камерам. — Но он отец... — Он — ошибка, которую я оплачиваю каждый день, — отрезала Люмин. — Слушай, мне нужно идти. У меня лед забронирован на 12. — Но лекция только началась! — Ну я не знаю! Скажи, что у меня ребенок дома с температурой или нам к врачу надо! Придумай!, — убегая говорила девушка. — Эй, опять я?! Люмин! Но Люмин уже не слушала. Она шла по коридору, чувствуя, как шов от кесарева тянет при каждом шаге. Она ненавидела этот шрам. Он был как клеймо, как напоминание о том, что она позволила себе быть слабой. Это будет долгое погружение в холодную, пропитанную усталостью и металлом реальность. Я распишу каждое мгновение так, словно мы смотрим на это через увеличительное стекло, где видна каждая трещина на лезвии конька и каждая капля пота на виске. Ледовая арена «Снежная» в этот час была наполнена специфическим гулом. Это был не шум трибун, а технический ритм: гудение мощных холодильных установок глубоко под бетонным основанием, свист заливочной машины в дальнем боксе и резкий, сухой стук клюшек. Воздух здесь был особенным — перенасыщенным кислородом, колючим, пахнущим свежескобленным льдом и жженой резиной шайб. Они еще не закончили. Черт. Люмин стояла у бортика, прижавшись плечом к холодному пластику. Она ждала, пока хоккеисты покинут поле. Её взгляд, пустой и остекленевший, был прикован к одной точке — царапине на льду в форме полумесяца. В голове пульсировала анатомическая схема из учебника, который она читала в метро: Musculus gastrocnemius, икроножная мышца... точка крепления... риск разрыва при чрезмерной супинации... — О, посмотрите-ка, привидение вышло на охоту, — голос Аякса разрезал тишину, как лезвие — масло. Он шел к выходу, тяжело переступая в массивных коньках, гремя экипировкой. От него веяло жаром, паром и тем самым невыносимым, животным избытком жизни, который Люмин всегда в нем ненавидела. Он остановился в паре шагов от неё, намеренно нарушая её личное пространство. Пар от его дыхания смешивался с холодным воздухом арены. Аякс окинул её взглядом — медленным, оценивающим и до краев полным насмешки. Он задержался на её ключицах, которые теперь торчали так остро, что казались опасными, на её впалых щеках, на дрожащих пальцах, сжимающих чехол от коньков. — Ты вообще ешь? — спросил он, и в его голосе не было заботы, только едкое любопытство. — Выглядишь так, будто тебя забыли в морге неделю назад. Мои алименты уходят на твои вейпы или ты просто решила превратиться в скелет, чтобы легче было прыгать? Люмин не подняла глаз. Она чувствовала, как внутри неё закипает что-то темное и тяжелое. — Мой вес — не твоя забота, Аякс. Занимайся своей шайбой. — Ну конечно, — он усмехнулся, поправляя тяжелый шлем под мышкой. — Просто забавно видеть, как «великая Люмин» превращается в прозрачную тень. Знаешь, я слышал, что после родов женщины расцветают. А ты... ты выглядишь так, будто этот ребенок высосал из тебя всё, включая остатки мозгов. Тебе бы дома сидеть, у кроватки, а не кости здесь ломать. Как подобает женщине. Или ты боишься, что если перестанешь крутиться на льду, то окончательно поймешь, что ты — посредственная мать? Люмин резко вскинула голову. Её глаза, обычно холодные и спокойные, полыхнули такой яростью, что Аякс на секунду замолчал. Она сделала шаг вперед, и её голос прозвучал как хруст ломающегося льда: — Ты. Ничего. Не знаешь. О том, что я чувствую. Ты просто трус, который убегает от реальности в свои раздевалки, пока я каждый день смотрю на лицо, которое напоминает мне о самой большой ошибке в моей жизни. Тебе повезло, что ты можешь просто прислать деньги и считать себя героем. — Ошибке? — Аякс прищурился, его лицо исказилось в злой гримасе. — Эта «ошибка» — единственное живое, что ты когда-либо создала, Люмин. Всё остальное в тебе — пластик, металл и амбиции. Твое тело — это просто набор запчастей. Посмотри на себя. Ты же даже не женщина уже. Ты — функция. Сухая, злая функция. Он прошел мимо, намеренно задев её плечом, так что она покачнулась. И в этот момент она почувствовала это. Резкий, тянущий укол в груди. Знакомое, невыносимое чувство тяжести и жара. Прилив. Ткань тонкого спортивного топа под курткой мгновенно стала влажной и липкой. Тело, предав её, отреагировало на стресс и упоминание о ребенке самым унизительным образом. Она почувствовала, как по коже потекли первые теплые капли. Люмин закусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови. Она зажмурилась, впиваясь ногтями в ладони. «Только не здесь. Только не перед ним», — билась в голове единственная мысль. Аякс уже был у двери раздевалки, когда она, не оборачиваясь, бросила: — Уходи. Просто уходи. Она дождалась, пока хлопнет тяжелая дверь. Только тогда Люмин позволила себе судорожно выдохнуть. Она быстро расстегнула куртку, проверяя масштаб катастрофы. Пятна уже начали проступать на серой ткани топа. Гнев сменился тупой, изматывающей тоской. Она ненавидела биологию. Ненавидела свою женственность, которая превратилась в обузу. Стиснув зубы, она села на скамью и начала натягивать коньки. Руки дрожали. Шнуровка не поддавалась, пальцы соскальзывали. Она затягивала их до боли, до онемения в стопах, пытаясь перебить физической болью тот пожар, что полыхал в груди. «Я не сломаюсь», — повторяла она себе, глядя на пустой, ослепительно белый лед. — «Я — не функция. Я — воля».

***

Тренировка прошла в тумане. Прыжки выходили грязными. Приземления отдавались резкой болью в шве, который, казалось, вот-вот разойдется. Люмин каталась до тех пор, пока свет на арене не начали приглушать, экономя электроэнергию. Она вышла со стадиона, когда на город уже опустились серые, тяжелые сумерки. Воздух на улице был влажным и пах талым снегом и выхлопными газами. Её старая машина, припаркованная в дальнем углу, была покрыта тонким слоем инея. Люмин села за руль, и на мгновение ей захотелось просто закрыть глаза и не открывать их. В салоне пахло старым кофе и чем-то аптечным. На пассажирском сиденье валялась гора распечаток по фармакологии. Она завела двигатель; машина недовольно заурчала, выбрасывая в воздух облака сизого дыма. Дорога домой заняла вечность. Пробки задыхались в красных огнях стоп-сигналов. Люмин смотрела на пылинки, танцующие в свете фар встречных машин. Каждая пылинка казалась ей отдельной проблемой, которую нужно решить. — Наверное, я скоро начну засыпать за рулем.., — думала она. Она припарковалась у своего дома — серой многоэтажки, где свет в окнах казался чужим и холодным. Поднимаясь в лифте, она смотрела на свое отражение в поцарапанном зеркале. Бледная, с темными кругами под глазами, она выглядела как тень самой себя из прошлого. Дверь открыла няня, миссис Бидль. Она уже стояла в пальто, готовая уйти. — Она капризничала весь вечер, — сказала женщина, забирая сумку. — Я положила её в кроватку, но она вряд ли уснет надолго. Температуры нет, просто беспокойная. Люмин кивнула, не в силах выдавить из себя даже «спасибо». Она закрыла за няней дверь и прислонилась к ней лбом. Тишина в квартире была звенящей, нарушаемой только тихим гудением холодильника и тиканьем настенных часов. В детской было темно, только тусклый свет ночника-звездочки рисовал на стенах причудливые тени. Люмин подошла к кроватке. Малышка — крошечный сверток в розовой пижаме — спала, судорожно вздыхая во сне. Её личико было точной копией лица Аякса: тот же разлет бровей, тот же упрямый подбородок. Люмин почувствовала, как внутри что-то надламывается. Это не была та теплая, всепоглощающая материнская любовь, о которой пишут в книгах. Это была смесь вины, страха и дикой, изматывающей ответственности. Она взяла ребенка на руки. Девочка проснулась и начала тихо, жалобно хныкать. — Тише... тише, — прошептала Люмин, садясь в кресло. Процесс кормления был механическим. Люмин смотрела в стену, на которой висел её диплом об окончании школы с отличием. И смысл? Она чувствовала, как жизнь утекает из неё — буквально и фигурально. В голове прокручивались формулы лекарств, графики соревнований и слова Аякса: «Ты — функция». Когда ребенок наконец уснул, Люмин переложила её в кроватку и пошла на кухню. Она не хотела есть, но знала, что должна. Она открыла холодильник: там стоял контейнер с обезжиренным творогом и пара увядших яблок. Она съела несколько ложек творога, который на вкус был как мокрый картон. Её взгляд упал на пачку печенья, которую оставил Итэр во время последнего визита. Сладкое. Ей нельзя. Калории — это её враги. Каждый грамм на счету. Она захлопнула холодильник и достала из сумки учебник. 11 вечера. Время учиться. Она сидела за кухонным столом, обложенная книгами. В одной руке — карандаш, в другой — вейп. Густое облако пара обволакивало её, создавая иллюзию защиты от внешнего мира. «Механизм действия антибиотиков группы пенициллинов...» — читала она, а перед глазами стоял лед. Холодный, чистый лед, на котором нет детей, нет шрамов, нет Аякса. Она не заметила, как уснула прямо на учебнике. Её сон был прерывистым и тяжелым. Ей снилось, что она прыгает тройной аксель, но вместо льда под ногами — стеклянная крошка. Она падает, и Аякс стоит у бортика, смеясь и указывая на неё пальцем. Она проснулась в три часа ночи от собственного крика. В квартире было холодно. Нога ныла нестерпимо. Ребенок снова начал плакать в соседней комнате. Люмин встала, потирая затекшую шею. Она подошла к окну. Город внизу был мертвым. Только фонари горели, освещая пустые улицы и столбы, на которых висели обрывки старых афиш. — Еще один день, — прошептала она, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Просто еще один день. Она пошла к ребенку, спотыкаясь о разбросанные игрушки. Впереди были тренировка в 5 утра, экзамен в 10 и очередная встреча с Аяксом на благотворительном мероприятии днем. Мир продолжал вращаться, не заботясь о том, сколько трещин появилось в её сердце.