Берег, которого не было

      Середина зимы не щадила никого: дорога к Лоушую тянулась серой лентой между замёрзших холмов, снег лежал плотный, слежавшийся, местами скрипел под ногами. Холод стоял такой, что даже тишина была словно хрупкий лёд — шагнёшь неосторожно, и она рассыпалась тонким стеклом.       Хэ Сюань шёл почти беззвучно. Силы на заклинание «тысячи ли», одолженные у Хуа Чэна, ещё ощущались в теле как чужая подпорка под рёбрами.       Позади — и чуть сбоку — Ци Жун шёл так, будто каждый его шаг был личным оскорблением мирозданию.       — Чудесно, просто чудесно, — бурчал он, пиная носком сапога ком снега. — Ему, значит, сотню даней ци, а мне — «извини, ты опасен для окружающих». Как будто я всегда кого-то калечу!              Он фыркнул и добавил, уже громче:              — Я вообще-то жертва обстоятельств! И предвзятости! И тупости этого беспородного одноглазого пса!              Хэ Сюань не ответил, но он слышал. Всегда слышал — даже когда делал вид, что нет.              Ци Жун, не получив реакции, раздражённо цокнул языком и ускорил шаг, поравнявшись. Его дыхание уже сбивалось, на ресницах оседал иней.              — Вот скажи мне, морда-из-ила, — продолжал он, — ты реально думаешь, что если бы мне дали сил, я бы тут сейчас начал резать крестьян? В глуши? В мороз? У меня, между прочим, стандарты!              — У тебя нет самоконтроля, — спокойно ответил Хэ Сюань, не глядя на него.              — О, конечно. А у тебя есть? — Ци Жун усмехнулся криво. — Просто ты выглядишь так, будто тебе плевать. Небось в своей сырой норе только так измываешься над пленниками.              Хэ Сюаню пришел неприятный образ Цинсюаня в цепях, молящего о прощении…              Снег снова заскрипел. Несколько десятков шагов они шли молча. Вдалеке уже угадывались тёмные силуэты — не то лес, не то первые строения на подступах к дороге, ведущей в Лоушуй.              Ци Жун шёл по снегу, волоча ноги, земля словно тянула его назад. Снег лип к сапогам, плечи опали. Он больше не ругался — просто шёл, потому что остановиться значило лечь, и Хэ Сюань это заметил.              — Если ты так устал, — сказал он наконец, — ты мог бы идти медленнее.              — Я не устал, — резко отозвался Ци Жун.              Он замолчал, потом добавил тише, почти сквозь зубы:              — Хотя ноги, конечно, отваливаются. И жрать хочется. И холодно. Но это не считается.              Хэ Сюань бросил на него короткий взгляд. В этом взгляде не было насмешки — только сухая, отстранённая оценка. Как у человека, который привык считать ресурсы: свои и чужие.              — Ты тратишь слишком много сил на эмоции, — сказал он.              Ци Жун вскинул голову. В глазах вспыхнуло что-то колкое.              — Ох, прости, — протянул он. — Забыл спросить разрешения у морды-из-ила, сколько мне можно чувствовать за раз!              Губы Лазурного демона дёрнулись в издёвке.              — Ты там свои силы по крупицам экономь, считай, взвешивай… А я как-нибудь сам разберусь.              Хэ Сюань не ответил, но сменил направление. С дороги он свернул резко. Ци Жун заметил это не сразу. Шёл, упрямо глядя вперёд, пока не понял, что привычная линия тракта осталась сбоку.              — Эй. — Он остановился. — Ты куда это намылился?              Хэ Сюань не обернулся.              — Здесь поблизости деревня.              — Деревня? — Ци Жун расхохотался сухо. — Ты что, решил ходить по хатам и пугать стариков? Я, между прочим, не в настроении…              Он осёкся, потому что Хэ Сюань продолжил идти. Ци Жун выругался сквозь зубы и двинулся следом.              

***

             Деревня оказалась именно такой, какой и должна была быть старая зимняя деревушка на краю пути: низкие покосившиеся дома, чёрные от времени балки, заиндевевшие крыши. Ни собак, ни огней — только редкий дым, лениво ползущий из труб.              Постоялый двор стоял на отшибе. Когда-то — крепкий, шумный. Теперь — перекошенная вывеска, потемневшие ставни и дверь, открывшаяся с таким скрипом, словно возмущалась самим фактом гостей.              Горбатый хозяин жил тут же, он спустился из своей комнаты на скрип и посмотрел на двух путников без особого интереса.              Ци Жун, снова, только обратил внимание, что Черновод незаметным касанием превратил его в человека, как и сам сделался таковым. Видимо, на подходе к деревне.              Комнату им дали быстро. Даже не комнату — закуток под лестницей. Каменные стены, низкий потолок, от которого тянуло сыростью. На полу — слой старого сена, чтобы не так тянуло холодом, и два матраса, тонких, слежавшихся, пахнущих пылью и чужим потом.              Ци Жун оглядел это великолепие молча.              Потом вдохнул.              — Нет, — сказал он. — Нет-нет-нет.              Он пнул один из матрасов носком сапога. Тот жалобно хрустнул.              — Это что? Гнездо дохлой куницы? — Он развёл руками. — Я, вообще-то, демон. Великое бедствие! Князь Сяоцзин! Меня хоронили с почестями, между прочим!              Хэ Сюань снял плащ и молча постелил его поверх сена.              — Мы уйдём утром, — сказал он.              — Утром?! — Ци Жун уставился на него. — Да я за ночь тут примерзну к полу и стану местной достопримечательностью!              — Ты можешь продолжать жаловаться, — сказал Хэ Сюань спокойно. — Или отдохнуть.              — Тогда это место моё! — Ци Жун занял матрас застеленный плащом Хэ Сюаня. Когда он опускался, движение вышло почти бережным.              Хэ Сюань это заметил.              Он сел напротив, опершись спиной о стену. Некоторое время они молчали. Слышно было, как ветер стучит где-то в щели, как трещит старое дерево.              — Если бы мне дали силы, мы бы уже были в Лоушуе!              — Если бы тебе дали силы, — ровно ответил Хэ Сюань, — мне бы сейчас тушить половину округа.              Ци Жун усмехнулся, но улыбка вышла кривой.              Комната постепенно стихла. Ци Жун, растянувшийся на матрасе, уже не дёргался и не возмущался — лежал, уставившись в потолок, будто считал трещины. Его дыхание выровнялось, но не стало глубоким. Он не спал.              Хэ Сюань сидел неподвижно.              — Ци Жун, — сказал он наконец.              Тот дернул уголком рта.              — О, нет. Если ты сейчас скажешь что-нибудь вроде «постарайся уснуть», я встану и всё-таки сожгу этот сарай.              — Я не об этом, — спокойно ответил Хэ Сюань.              Он запрокинул голову обращаясь к собственным расчётам.              — Мы идём к опасному противнику. — Он помолчал. — И я должен понимать, на что могу рассчитывать.              Ци Жун медленно повернул голову. Его взгляд был настороженным, без привычной агрессии.              — Ты хочешь знать, насколько я бесполезен? — усмехнулся он.              — Я хочу знать, — уточнил Хэ Сюань, — насколько ты восстановился.              Он говорил без нажима или осуждения.              — После возрождения, — продолжил он, — насколько я знаю, демон не сразу возвращает прежнюю силу. Я через это не проходил. Мне нужно понять темп, пределы, риски…              Ци Жун фыркнул без злости. Он помолчал, потом медленно сел, опершись локтями о колени. Его движения, для того, кто любит размахивать руками и кричать, были на удивление плавными.              — Ладно, — сказал он. — Слушай и считай.              Он провёл ладонью по лицу, будто стирая усталость, но под пальцами осталась лишь напряжённая кожа.              — Когда тело только собирается… ты очень слаб. Первые дни — почти ноль. Даже ярость — и та разваливается…              Хэ Сюань кивнул. Запомнил.              — А сейчас? — спросил он.              — Сейчас… — Ци Жун скривился, подбирая слова. — Я уже не развалюсь от чьего-то взгляда. Могу держать форму, могу использовать темную ци, могу убивать. Но не долго. Не как раньше.              — Насколько? — мягко уточнил Хэ Сюань.              — Если без фанатизма — c лошади до овцы могу поджигать прихвостней этого Гуя, — ответил Ци Жун. — Если выкладываться и отбиваться от кого посерьезней — выжгу себя за четверть часа. Потом буду бесполезен. Почти.              Он усмехнулся.              — Силы возвращаются быстрее, чем раньше. Иногда часы, если есть чем питаться. Но до прежнего уровня… — он замолчал. — Туда я ещё не дошёл.              — Что ускоряет восстановление? — спросил Хэ Сюань.              — Эмоции, — без колебаний ответил Ци Жун. — Чужие — лучше, чем свои. Страх, боль, ярость. Энергия смерти тоже подойдет. — Он посмотрел на Хэ Сюаня исподлобья. — Но я не дурак. Если перегнуть — снова стану пустышкой.              Хэ Сюань некоторое время молчал, прокручивая услышанное. Потом сказал:              — Значит, в прямое столкновение ты пойдёшь только при необходимости.              — А ты думал, я рвусь первым? — хмыкнул Ци Жун.              — Я должен был убедиться, — ответил Хэ Сюань.              Черновод поднялся, чтобы поправить плащ на плечах Ци Жуна — скупой, почти незаметный жест, но Лазурный демон дернулся, схватив обеими руками черную ткань, думая, что её хотят у него отнять. Хэ Сюань взглядом, дал понять, что это не так и сделал то, что планировал –– укутал хрупкое тело плотнее.              — Тогда мы действуем так, — добавил он. — Ты не тратишь силы без нужды. Я беру на себя основной риск. Если всё пойдёт не по плану — ты прикрываешь отход.              Ци Жун оставался напряженным. Он прищурился.              — С чего такая забота?              — Потому что, — спокойно сказал Хэ Сюань, — если ты рассыплешься там, мы оба не вернёмся.              Несколько секунд Лазурный демон смотрел на него, а потом отвернулся и буркнул:              — Чёрная Вода… ты невозможный зануда.              Но в голосе не было злости.              Он улёгся обратно и добавил уже тише:              — Ладно, считай, я постараюсь не мешать. Ге ге ге...                     

•••

             Сон пришёл тихо. Лёгкий, знакомый до боли запах: благовония дворца Сяньлэ, тёплый лак дерева, свежевымытые ткани, мягкий, рассеянный свет отражённый от шёлковых ширм…              Сегодня во дворце стоял гул словно в улье. Шестнадцатилетие Се Ляня.              Ци Жун на этой сцене был актером, которому заранее выдали сценарий. Слуги бегали, сбиваясь с ног: кто-то нёс коробки с подарками, кто-то ругался шёпотом, чтобы не услышали старшие. Он осознал себя — юного, раздражённого, слишком чувствительного к каждому взгляду.              Вот тётя — императрица, усталая, но, как всегда, величественная, останавливает пробегающего Му Цина. Говорит что-то короткое, почти не глядя. Просит — нет, приказывает — привести в порядок волосы Ци Жуна.              Му Цин кивает. Всегда кивает.              Ци Жун уже чувствует это — ещё до того, как сцена разворачивается: как тонкие пальцы касаются затылка, как осторожно собирают пряди, не дёргая, не спеша. Как по шее пробегают мурашки — предательские, пугающие. Слишком приятно. Слишком непонятно.              Он знает, что сейчас испугается этого чувства. Что испугается себя.              Он знает, что ударит локтем — резко, отчаянно, почти вслепую. Что Му Цин согнётся, не в силах вдохнуть. Что в этот момент в комнату войдёт Се Лянь — и гнев его будет быстрым и холодным.              Ци Жун знает. Но что-то идёт не так.              За его спиной раздаются тяжелые, тихие шаги. В них нет суеты дворца. Пальцы касаются шеи и Ци Жун вздрагивает, потому что это не Му Цин.              Прикосновение другое: спокойное, уверенное, лишённое суетливой осторожности. Ладонь чуть задерживается у основания шеи, большой палец едва заметно скользит по коже, словно проверяя, здесь ли он, цел ли.              Ци Жун поднимает глаза и видит в отражении не слугу –– Хэ Сюаня.              Он стоит за спиной, собирая волосы так, будто делал это уже сотню раз. Его лицо в зеркале — спокойное, сосредоточенное, такое реальное для сна...              Ци Жун хочет обернуться. Сказать что-то язвительное. Но не может. Во власти сна он может только ощущать.              И тогда он замечает ширму.              За ней — тени. Размытые, движущиеся, непозволительно близкие друг к другу. Он узнаёт силуэты сразу, с отвратительной ясностью: Се Лянь и Хуа Чэн. Их движения не скрыты, но и не показаны — только ритм и близость тел, в которой нет ни стыда, ни сомнений. До ушей его доносится непристойный всхлип Се Ляня.              Ци Жуна бросает в жар.              Пальцы на его шее замирают — и в этом мгновении он понимает всё сразу: стыд, злость, зависть, растерянность, страх. То самое чувство, от которого когда-то он ударил Му Цина. То самое, от которого хочется исчезнуть.              — Нет, — выдыхает он, но голос тонет где-то внутри. Щёки горят. Сердце колотится так, что становится больно.              И Ци Жун просыпается.              — Блять… — выдыхает он хрипло.              С горячим дыханием и сбитым сердцем он замечает тёмную комнату, сено и матрас, вслушивается в тишину.              Но, еще он замечает, что вокруг больше не холодно. Над ним мерными разводами движется барьер из демонической Ци Хэ Сюаня. Согревающий барьер.              Щёки всё ещё горят.              — Какого гуля? — Лазурный демон поворачивается на спину и понимает, что матрас Хэ Сюаня теперь лежит вплотную к нему и барьер, созданный Черноводом накрывает их обоих.              — КАКОГО ДЕМОНА ТЫ ТВОРИШЬ, МОРДА-ИЗ-ИЛА?!              — Ты дрожал, — сказал Хэ Сюань. — Я подумал, что тебе холодно.              Это было сказано так обыденно…              Ци Жун замер на мгновение — ровно настолько, чтобы смысл догнал его полностью, а потом взорвался:              — ТЫ ПОДУМАЛ?! — он рванулся вверх, ударившись плечом о низкий потолок. — С ЧЕГО ЭТО ТЫ ВООБЩЕ ОБО МНЕ ДУМАЕШЬ?! КАКАЯ МЕРЗОСТЬ!              Он развернулся, сбивая матрас ногой, будто тот был соучастником преступления.              — МНЕ НЕ ХОЛОДНО! — заорал он. — МНЕ НИКОГДА НЕ ХОЛОДНО! УБЕРИ ЭТО! Я НЕ ПРОСИЛ! Я НЕ—              Он захлебнулся словами и тут же перекрыл это новой волной ярости:              — ЧТО ТЫ ВООБЩЕ ТВОРИШЬ, А?! РЕШИЛ ПОИГРАТЬ В ЗАБОТЛИВОГО ПАПОЧКУ?! ТЕБЕ СКУЧНО?!              Барьер дрогнул, но не исчез.              Хэ Сюань смотрел на него молча, не защищаясь и это бесило!              — ОТВЕТЬ! — Ци Жун шагнул ближе. — ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО ДЕЛАЕШЬ?              Хэ Сюань открыл рот и… остановился. Слова не сложились.              Он нахмурился растерянно.              — Я… — начал он и замолчал.              Ци Жун усмехнулся почти торжествующе.              — Ага. Вот и я о том же!              Он резко скрестил руки на груди, защищаясь от удара, которого не было.              — НЕ ЛЕЗЬ! НЕ ТРОГАЙ! НЕ ДЕЛАЙ ВИД, ЧТО ТЕБЕ ЕСТЬ ДЕЛО!              — Я не делаю вид, — ответил Хэ Сюань.              Ци Жун обернулся.              — ТОГДА ЧТО?              Молчание снова встало между ними. Хэ Сюань отвёл взгляд. Он искал ответ где-то за стеной, в другом времени.              — Я не знаю, — сказал он наконец честно.              — Раньше… — он запнулся и не продолжил. Просто добавил: — Я привык обращать внимание. Вот и всё.              Он сам будто удивился этому слову. «Раньше», раньше он путешествовал со своим прекрасным богом ветра — Ши Цинсюанем.              При всём своём изяществе, он был поразительно неуклюж. Мог споткнуться на ровной дороге, застрять в собственных одеждах, забыть важный талисман или перепутать сторону ветра в самый неподходящий момент. Хэ Сюань тогда не задумывался — просто держался рядом. Протягивал руку, подхватывал, останавливал падение прежде, чем оно становилось опасным.              Он привык быть внимательным. Потому что иначе, они с Цинсюанем обязательно оказывались в местах, куда идти не стоило, и в делах, от которых лучше было бы держаться подальше.              Ци Жун выдохнул резко, почти со стоном, и провёл ладонями по лицу.              — Прекрати — повторил он тверже. — Не хочу потом… — он замолчал, зло стиснув зубы. — Не хочу, понял?              Хэ Сюань кивнул.              Барьер исчез.              — Понял, — сказал он.              Они снова оказались в тесной, неудобной тишине.              Ци Жун сел на край матраса, отвернувшись.              — Ты ненормальный, — пробормотал он.              Хэ Сюань промолчал.              И на этот раз ни один из них не знал, что делать дальше.

***

             Утро пришло серым и холодным, как невыспавшийся стражник. Свет просочился в закуток под лестницей тонкой полосой, разрезав тьму и упершись в стену.              Ци Жун открыл глаза раньше, чем хотел, и первое, что понял, — желудок скрутило так, будто внутри поселился злой дух.              — Прекрасно, — пробормотал он. — Сначала ночные кошмары, теперь голодная смерть…              Хэ Сюань уже поднялся, чтобы выяснить насчёт еды, и вернулся.              — Хозяин ещё не встал, — сказал он. — Похоже, кухня… не используется.       Ци Жун приподнял бровь.              — «Не используется»? — он усмехнулся и направился туда, чтобы убедиться самому.              Кухня действительно выглядела так, будто её бросили лет десять назад: слой пыли на столах, пустой очаг, паутина в углу. Ци Жун обвёл всё это взглядом и фыркнул.              — Ну конечно. — Он повернулся к Хэ Сюаню. — Вы с этим горбатым, я смотрю, мыслите одинаково. Аскетизм, духовная чистота через грязь и разруху.              Он распахнул дверь в кладовую — и тут же довольно прищурился. Мешки с рисом, кувшины с соевым соусом, сушёные грибы, вяленое мясо, связки зелёного лука и чеснока, керамические горшки с маринованными овощами. Всё было в порядке, просто заброшено.              — Фу-у!.. Ну кто так хранит утку? Имбирный соус вообще прошлого века! Но что поделать… — он снял пробу. — Хм… съедобно. Даже… почти достойно. Ладно, я, в своей безмерной милости, СПАСУ ЭТУ ЕДУ ОТ ЗАБВЕНИЯ В ЭТОЙ СЫРОЙ НОРЕ! Пусть хоть один раз послужит истинному ценителю! — сказал Ци Жун, закатывая рукава.              Он двигался быстро и уверенно:. разжёг очаг, промыл рис, поставил котёл. На сковороде зашипел жир — туда легли тонко нарезанные ломтики вяленого мяса, чеснок и имбирь. В другой посуде он сварил густую рисовую кашу, добавив сушёные грибы и немного соевого соуса — аромат получился тёплый, насыщенный.              Потом — быстрый суп: прозрачный бульон, зелёный лук, кусочки маринованной редьки, щепоть соли. На закуску — лепёшки, подрумяненные прямо на огне, с начинкой из рубленых овощей.              Хэ Сюань наблюдал молча.              — Чего ты пялишься? — бросил Ци Жун, не оборачиваясь. — Я просто не собираюсь идти пару сотен ли на пустой желудок.              Хэ Сюань ничего не сказал.              Ели они быстро. Еда была приготовлена превосходно.              На третьем кусочке Черновод задержался на долю секунды дольше, чем нужно. Потом взял ещё. И ещё раз — уже осознанно.              — Вкусно, — сказал он наконец. Звучало даже не как комплимент, а как факт.              — Ну ещё бы, — буркнул Лазурный демон. — Думаешь, я стал бы жрать какую-то дрянь?              Он скосил взгляд на миску Хэ Сюаня, заметил, что тот ест с аппетитом дальше. Это почему-то его странно тронуло. Ци Жун тут же отвернулся, делая вид, что возится с котлом.              — Не подавись только, морда-из-ила, — добавил он нарочито небрежно. — А то потом скажут, что я тебя отравил. Сраму не оберёшься.              Но спустя минуту он всё же поставил на стол ещё одну миску — побольше. Грохнул чуть громче, чем нужно.              — Ешь, пока горячее, — пробормотал он, уже не глядя. — Остывшее — говно.              И если бы Хэ Сюань смотрел внимательнее, он бы заметил: Ци Жун ел медленнее обычного. И почти не ругался.              Он взял предложенную миску и подвинул ее ближе к себе и, почти незаметно, пододвинул вторую — к Ци Жуну.              Когда всё было готово к уходу, Лазурный демон уже шагнул к двери, но остановился: Хэ Сюань вернулся на кухню, аккуратно разложил порцию еды на столе, накрыл тканью и положил рядом несколько серебряных монет.              — Эй! — Ци Жун обернулся. — Ты что творишь?!              — Платёж за ночлег и еду, — ответил Хэ Сюань.              — За это?! — Ци Жун ткнул пальцем в сторону зала. — Да этот старик — худший хозяин из всех возможных!              — Он стар и живёт один, — сказал Хэ Сюань. — Этого достаточно.              Ци Жун фыркнул.              — Ты неисправим. Вечно подбираешь всякое… — он осёкся, махнул рукой. — Ладно. Пошли уже.              Они вышли, не оглядываясь. Дверь тихо закрылась за их спинами.              А чуть позже, когда солнце поднялось выше, горбатый хозяин спустился вниз, увидел накрытый стол, еду и серебро — и долго стоял, не понимая, откуда в его пустом доме вдруг стало теплее. То, что у него оставались на ночлег постояльцы — он благополучно забыл.                     

***

             Лоушуй возник не сразу — жёлтый свет просачивался сквозь туман, как густой настой хризантем, и воздух впереди был странно тёплым, для города мёртвых       Ци Жун, принюхался:               — Пахнет деньгами, благовониями и… кожей. Мне нравится!              Взгляд Хэ Сюаня же был прикован к воротам.              Город встречал их высокими арками из выбеленного камня, исписанными выцветшими иероглифами поминовения. Белые полотнища свисали с карнизов, переплетаясь с жёлтыми шёлковыми лентами. На ветру они шелестели, как страницы погребальной книги.              Над входом висела табличка:              «Великое празднество Золотых Масок Хуанцюань»              — О, — оживился Ци Жун. — Карнавал. Значит, можно пошуметь! Наконец-то цивилизация!              Они шагнули внутрь.              Лоушуй жил (если это слово вообще было применимо): улицы залиты мягким жёлтым светом фонарей, внутри которых вместо огня клубился туман, из самих Жёлтых источников. Торговые ряды тянулись до горизонта: нефрит, кости, зеркала для общения с другими мирами, амулеты из зубов дракона, свитки с забытыми именами. Повсюду шли призраки.              Одни выглядели почти людьми: гладкая кожа, аккуратные причёски, богато расшитые одежды. Другие — нет. Их лица были скрыты масками: человеческими, слишком человеческими. Глаза в них сидели чуть не на своих местах, улыбки были застывшими, а кожа — местами настоящей, с неровными краями, где её когда-то срезали.              — Оо!.. — Ци Жун наклонился к Хэ Сюаню, — они реально носят человеческие лица!              — Сегодня можно, — спокойно ответил тот. — Праздник.              — Завтра уже вежливо спрашивают разрешения, прежде чем срезать? –– хрюкнул Ци Жун.              Музыка накатывала волнами: глухие барабаны, звенящие колокольчики, флейты, гуццини, звук которых напоминал плач. Танцоры кружились прямо на перекрёстках, их костюмы были жёлто-белыми, как траурные одежды императорского двора, а движения — слишком плавными для живых суставов.              Кто-то протянул Ци Жуну маску. Лицо мальчика, лет десяти, с пустыми глазницами.              — Надень, — прошептал торговец, у которого не было тени. — Так веселее вспоминать.       Ци Жун усмехнулся, но маску не взял.              — Я и так прекрасно помню, кем был, — сказал он резко и отвернулся.              Хэ Сюань заметил, как в этот момент жёлтый свет вокруг них стал чуть холоднее.              На главной площади возвышалась сцена, украшенная бумажными цветами и длинными лентами с именами — тысячи имён, написанных разными почерками. Их зачитывали вслух, и каждый раз, когда имя произносилось, где-то в толпе кто-то вздрагивал, словно его окликнули из сна.              — Здесь торгуют не только вещами, — тихо сказал Хэ Сюань. — Здесь торгуют воспоминаниями. И лицами. Он посмотрел на Ци Жуна.       — Будь осторожен. Я слышал Лоушуй любит тех, кто слишком хочет быть увиденным.              Ци Жун фыркнул, натянуто усмехнулся и сделал шаг вперёд, в самую гущу жёлтого света, масок и музыки.              Карнавал сомкнулся вокруг них. Красоты было столько, что от неё становилось не по себе. А за каждой улыбкой — вопрос: Ты пришёл вспомнить… или забыть?

***

             Лоушуй гудел, как улей, в который бросили золото и кости.              Хэ Сюань шёл медленно, против течения. Его взгляд не задерживался на лицах — он считал пустоты между ними. Переулки, где музыка глохла на полутоне. Балконы, с которых не свисали ленты. Стражей — слишком вежливых, чтобы быть обычными.              Градоначальник не выходил к толпе, значит, он смотрел.              — Ну и дыра! — радостно объявил Ци Жун где-то слева.              Хэ Сюань обернулся — и тут же снова потерял его в карнавале.              Ци Жун, казалось, растворился в празднике так, будто город был создан специально для него. Он вынырнул уже с маской на лице — явно снятой с кого-то не по доброй воле, — и тут же сменил её на другую, бросив первую в толпу. Потом у кого-то ловко исчез кошелёк; призрак даже не заметил, только улыбнулся шире, будто так и было задумано.              Ци Жун ел всё, что ему протягивали.              Глаз на палочке — хрустнул, брызнув чем-то сладковатым. Жёлтые лепёшки с начинкой из чьих-то счастливых воспоминаний — он съел сразу две, не дожидаясь эффекта.               Запил мутным вином, от которого у живых слезла бы кожа.              — ЭЙ! — крикнул он, вскочив на низкую сцену. — А МУЗЫКА ГДЕ?! ЭТО ЧТО, ПОХОРОНЫ И БЕЗ МЕНЯ?!              И музыка ответила.              Барабаны ускорились, флейты завизжали выше, чем следовало, и Ци Жун пошёл в пляс — очень уж живо для мёртвого города. Его движения были рваными, насмешливыми, вызывающими. Он задирал подол, кланялся, хохотал, изображал императора, демона, ребёнка — и толпа сходила с ума.              Призраки тянулись к нему — смеялись, повторяли движения. Кто-то хлопал в ладоши, кто-то плакал, сам не понимая почему.              Хэ Сюань остановился.              — Ци Жун… — тихо позвал он, но его голос утонул в музыке.              Он видел, как на балконах начали появляться фигуры без масок. Как несколько взглядов — внимательных, оценивающих — одновременно сошлись на нём.              Градоначальник всё ещё не показывался, но город — уже заметил.              Хэ Сюань почувствовал холодное, вязкое беспокойство, которое поднимается, когда понимаешь: то, что рядом с тобой, невозможно удержать ни силой, ни словами.              Он сделал шаг вперёд, не сводя глаз с танцующей фигуры в жёлтом свете фонарей, и впервые за весь путь подумал не о Чаше, не о Гуй Фейджу и даже не о цели.              Он подумал о том, успеет ли он вытащить Ци Жуна, если что-то случится.              Ци Жун кружился в самом сердце площади заливисто смеясь, будто высмеивал саму идею торжества. Толпа отвечала охотно: в него летели бумажные цветы, сладости, связки засахаренных орехов. Кто-то плеснул вином — не со зла, а как благословение.              Ци Жун ловил угощения на лету, ел, смеялся, кланялся, изображал поклоны небесному двору и тут же плевал в сторону, вызывая новый взрыв хохота.              Хэ Сюань держался поодаль.              Низкие, протяжные, как зов из глубины земли, трубы загудели над городом. Музыка смолкла на полувздохе, и толпа сама расступилась, будто кто-то провёл по ней невидимой чертой. Ворота главного здания — Дворца Учёта — начали открываться медленно, с ленивым скрипом, нарочно растягивая ожидание.              Изнутри показались красочные платформы.              Их вели огромные, оживленные магией, бумажные и деревянные звери-духи: лисы с человеческими улыбками, быки с золотыми рогами, журавли с глазами чиновников.              На платформах стояли статуи — карикатурные, нарочито уродливые, выкрашенные в бело-жёлтые цвета траура и богатства. Злые же духи изображали небожителей.              Один — в идеально полированных доспехах, которые очевидно никогда не видели боя. На груди — медали, так много, что они звенели при каждом толчке платформы, будто торговые гирьки.              — Смотри-смотри! — кричали призраки. — Он снова всё сделал правильно! Ахаха! Дубина Сюаньджень!              — Даже врагов у него нет, все уже виноваты заранее!               Ци Жун хохотал до слёз.              Другой — огромный, широкоплечий, с луком, который был больше его самого. Но он стоял спиной к толпе и яростно целился куда-то в сторону… где ничего не было. Каждый выстрел стрела летела красиво и попадала точно не туда.              Рядом, призрачная фигура, подозрительно похожая на Се Ляня –– худая, с треснувшим нимбом и метлой в руках, — Ци Жун расхохотался первым. Фигура отчаянно махала лучнику рукой, но он её в упор не замечал.              Толпа улюлюкала, смеялась, кричала советы:               — Повернись!               — Да не туда, дубина!              Ци Жун хлопал в ладоши, чуть не свалившись со сцены.              Были и другие, но когда вслед за Се Лянем из дупла бумажного дерева вылез Хуа Чэн — с огромным глазом, красным, как печать, и подставил свою спину Се Ляню, встав на четвереньки, чтобы тот смог добраться до генерала Наньяна — Ци Жун хлопал в ладоши, сгибаясь пополам от смеха.              — О, это прекрасно! — кричал он. — Просто произведение искусства!              Хэ Сюань не смеялся. Он смотрел на тех, кто смотрел на Ци Жуна.              Трубы взревели вновь — уже иначе: ниже, громче. Барабаны вступили тяжело, почти военным ритмом. И тогда в небо вырвался дракон.              Он вылетел над воротами, прорывая само пространство. Огромное тело из жёлтой бумаги закружилось, словно сорванный свиток. Из его пасти посыпались бумажные деньги — жертвенные, поминальные, — они падали на головы, плечи и в ладони, прилипая к коже. Толпа взревела, загомонила пуще прежнего.              Дракон танцевал.              Он делал круги всё уже и ниже, его усы скользили по толпе, фонарные глаза вспыхивали в такт барабанам. Бумажные деньги сыпались дождём, и каждый листок нёс на себе затёртое, неразборчивое имя.              Толпа подняла руки.              Ци Жун поднял голову, смеясь, шагнул вперёд — и жёлтый свет сомкнулся над ним. Дракон сделал виток, музыка взревела и в следующий миг Хэ Сюань понял, что Ци Жун исчез.                     

***

             Ци Жун кружился под барабаны, не попадая в ритм и одновременно идеально ему соответствуя. Он танцевал так, словно если остановится — мир тут же догонит. Не танец, а бег на месте.              Движения были изломанными, нетерпеливыми. Он смеялся с надрывом, ведь смех нужно было вытолкнуть из груди силой, прежде чем тот превратится во что-то другое.              В него летели сладости и демон ловил их жадно, не разбирая — засахаренные фрукты, липкие лепёшки, конфеты в жёлтой бумаге. Ел на ходу, не жуя, пачкая руки сиропом. Кто-то подал ему чашу с тёплым вином — он осушил её одним глотком и швырнул обратно в толпу, разразившись новым приступом смеха.              — ЕЩЁ! — крикнул он, запрокидывая голову. — ДАВАЙТЕ ЕЩЁ! А ТО КАК-ТО ТИХО!              Музыка становилась громче. Или ему так казалось.              Бумажные деньги сыпались с неба, прилипали к волосам, к ресницам, к губам и Ци Жун не стряхивал их — наоборот, ловил ртом, выплёвывал и снова смеялся. Его тело двигалось быстрее мысли, быстрее памяти. Пока он танцевал, ничего не существовало — ни времени, ни вопросов, ни имени, которое он боялся произнести.              Где-то на краю сознания что-то тянуло. Слабо, но настойчиво. Он заглушал это очередным оборотом, прыгая и резко кланяясь толпе.              Дракон опустился ниже.              Жёлтая бумага нависла над ним, фонарные глаза смотрели слишком пристально, и на мгновение Ци Жун почувствовал, как внутри что-то опасно дрогнуло. Он рассмеялся ещё громче, будто смех мог прибить это чувство к полу.              — СМОТРИТЕ! — выкрикнул он, раскидывая руки. — ВОТ ЭТО ОБРАЗИНА!              Сладкий вкус вдруг стал приторным. Смех сменился кашлем. Руки дрожали, и он сжал их в кулаки, продолжая танцевать.              Дракон сделал круг. Барабаны ударили в унисон с сердцем.              Ци Жун шагнул вперёд — под жёлтое бумажное брюхо и, в следующий миг, мир сложился.              Музыка ушла в сторону, свет стал гуще, а смех толпы — дальше и дальше, как будто его завернули в вату. Бумага сомкнулась вокруг, принимая. Ци Жун ещё успел хохотнуть — искренне, от души, — прежде чем ноги коснулись пола.              — О? — протянул он, оглядываясь. — Это что, закулисье?              Ответа не было. Зато было эхо — мягкое, дорогое.              Он оказался в зале Дворца Учёта.              Колонны из светлого камня были инкрустированы нефритом и янтарём, на полу лежали ковры с узорами печатей и имён, вплетённых так плотно, что взгляд скользил, не находя конца. По стенам — свитки учёта: сделки, долги, имена, годы, способы смерти. Всё аккуратно. Всё оплачено.              — Ну надо же… — Ци Жун присвистнул. — А снаружи такой бардак.       Он шагнул вперёд — и в этот момент почувствовал взгляд.              — Четвёртое Бедствие, — произнёс спокойный, вежливый голос. — Лазурный Демон, не так ли? — Фигура отделилась от тени у возвышения. –– Чем обязан, такому исключительному гостю? Градоначальник Лоушуя не носил маски. Его лицо было гладким, ухоженным, будто вылепленным из воска, а одежды — жёлтые, с белой вышивкой, — сидели безупречно. Ни охраны. Ни слуг. Только он — и зал, который слушал.              Ци Жун расплылся в улыбке. В медленной, зловеще-благосклонной, как у кота, заметившего мышонка, который сам подобрался слишком близко.              — О-о-о! — протянул он сладким, ядовитым тоном, делая шаг вперёд. Его зелёные одежды зашелестели, нарушая идеальную тишину зала. — Лазурный Демон… Какое… утончённое обращение. Прямо слышится, что ты проглотил книгу про придворный этикет, но забыл её прожевать. Ге-ге-ге…               Он остановился в двух шагах, нарочито разглядывая градоначальника с ног до головы.              — Жёлтый цвет… смелый выбор. Цвет императоров и… переспелой репы. Надеюсь, твои дела не пахнут вторым, а?              Ци Жун вальяжно прошелся взад-вперед рассматривая залу:              — Чем ты обязан? Скоро узнаешь. А пока… расскажи-ка, почему ты решил, что можешь меня принимать в пустом зале, без угощения и хотя бы пары десятков трясущихся от страха слуг? Это небрежность… или глупость?              Градоначальник Лоушуя чуть склонил голову — жест безупречной учтивости, в котором не было ни капли уважения.              — Ни то, ни другое, — мягко ответил он. — Осторожность.              Он сделал шаг навстречу, не нарушая дистанции.               — Слуг я не держу рядом, когда беседую с теми, кто предпочитает их… есть. –– Он улыбнулся тонко, почти тепло.              — А угощения, — продолжил он, — предназначены тем, кто приходит с намерением торговаться. Ты же, похоже, пришёл не за вином.              Взгляд его скользнул по Ци Жуну, задержавшись на мгновение дольше положенного.              — Ты ищешь Чашу Си Минь Цзы Жань.              Тишина в зале стала плотнее.              — Ге-ге-ге, — рассмеялся Ци Жун, хлопнув в ладони. — Слушай-ка, а ты умнее, чем выглядишь! Он наклонился вперёд, хищно щурясь.              — Тогда не будем тратить время. Доставай. Или я сам пороюсь в твоих закромах.              — Увы, — вздохнул Гунь Фэйчжу с притворным сожалением. — Я не коллекционер. Я… хранитель.              Он медленно поднял руку. На его пальце блеснул тонкий перстень, украшенный мутным камнем, будто затянутым дымкой.              — А хранители не любят, когда к ним лезут без спроса.       Ци Жун фыркнул.              — Ты думаешь, меня этим напугаешь? — он шагнул ещё ближе. — Я Четвёртое Бедствие, а ты, жёлтая крыса, будешь мне лизать…              Он осёкся. Вдох вышел короче, чем должен был.              Ци Жун нахмурился, раздражённо втянул воздух глубже — и вдруг понял, что грудь не наполняется до конца. Как будто что-то мягко, но настойчиво не пускало.              Гунь Фэйчжу наблюдал внимательно, даже с интересом.              — Забавный артефакт, — заметил он. — Я называю его Дыханием смертных.              Он наклонил голову.               — Ты ведь давно забыл, каково это — дышать по-настоящему?              Ци Жун зло оскалился, но смех вышел рваным.              — Ты… кха… — он снова вдохнул, уже резко. — Ты думаешь, это сработает?!              — Уже, — спокойно ответил градоначальник. — С каждым вдохом будет чуть сложнее.              Совсем чуть-чуть. Он развёл руками. — В конце ты либо лишишься рассудка от невыносимой пытки либо развеешься по доброй воле, чтобы её не чувствовать. Выбор, по-моему, щедрый.              Зелёный огонь в глазах Ци Жуна полыхнул ярче от ярости и от унижения.              Он понял. Понял, что Хэ Сюаня рядом нет. Понял, что поторопился. И понял, что этот ублюдок в жёлтом всё рассчитал.              — Ты… — выдохнул он хрипло. — Ты пожалеешь.       Гунь Фэйчжу улыбнулся шире.              — О, я так не думаю.                     

***

             Хэ Сюань медленно вдохнул и огляделся. Карнавал продолжил жить своей шумной, бездумной жизнью. Музыка грохотала, смех раскатывался то тут, то там, ветер разносил запахи огня, сладостей и бумаги.              Он закрыл глаза и прислушался к ци.              Следов не было. Ци Лазурного демона не высвобождалась. Значит, Ци Жун не сопротивлялся.              Хэ Сюань вспомнил взгляды демонов без масок с балконов –– вежливые, внимательные…              Градоначальник Лоушуя не стал бы действовать на площади. Слишком публично. Он предпочёл бы место под своим полным контролем. Учётный дворец.              Хэ Сюань выдохнул. Он шагнул прочь от карнавала — туда, где музыка становилась тише, а тени гуще.              Демон прошёл через главные ворота слишком легко.              Стражей на своих местах не было. Никто не спросил имени или цели. Ворота раскрылись так, словно его ждали, но не торопились показывать этого.              Это было неправильно.              Хэ Сюань сделал несколько шагов внутрь. Ловушка — вероятно. Или демонстрация силы.              Он не ускорил шаг.              Если это был расчёт — он принимал правила. Он был одним из сильнейших демонов. Его статус знали. Его имя знали. И знали также, что если с ним что-то случится, Хуа Чэн не станет задавать вопросов. Одного этого обычно хватало, чтобы младшие демоны не лезли туда, куда не звали.              За воротами не оказалось ни зала, ни коридоров, ни канцелярской пустоты, которую он ожидал увидеть. Вместо этого перед ним открылся сад.              И что было самое странное — никаких вычурных статуй, никакой кричащей роскоши. Вода негромко текла узкими каналами, без плеска. Каменные дорожки были выложены так, что шаги по ним не отдавались эхом. Деревья стояли не симметрично, как в диком пролеске. Лёгкий аромат трав и цветов смешивался с прохладой — чистой и успокаивающей.              Хэ Сюань остановился.              Такое место, скорее, показывают тому, кого хотят расположить, а не врагу.              Он медленно пошёл дальше, скользя взглядом по изгибам дорожек, по серебрянной сверкающей воде, по сочной листве на плодовых деревьях. Здесь было легко забыть, зачем ты пришёл. Легко позволить себе подумать, что всё под контролем.              И именно в этот момент он услышал смех.              Лёгкий, звонкий, с привычной, чуть насмешливой интонацией. Такой… родной.              Смех, который он не слышал много лет — и который узнал мгновенно, ещё до того, как разум успел что-то сказать.              Хэ Сюань замер.              Ветер прошёлся по саду, мягко, ласково задел листву. И смех повторился — ближе. Он закрыл глаза на вдохе. И понял, что дальше будет труднее, чем он рассчитывал.              Князь Черной воды увидел его не сразу — сначала заметил движение. Птица вспорхнула с каменной ограды, сделала круг над водой и опустилась обратно, хлопая крыльями. Потом раздался голос — лёгкий, чуть насмешливый:              — Ну вот, опять ты, — говорил он, покачивая чашу с вином. — Я же сказал, не трогай плоды, они ещё кислые. Потерпи пару дней, ладно?              Хэ Сюань остановился окончательно.              Ши Цинсюань сидел у воды, под раскидистым деревом, словно здесь не было ни дворца учёта, ни ловушек, ни времени. Прекрасный — до боли знакомый. Юный бог ветра, каким он был тогда: волнистые волосы спадали на плечи, свободно. Ветер никогда не отпускал их полностью. Всё в нём было ладным, живым…              Слишком живым для мёртвого…              Он смеялся разговаривая с птицей, и делал это так просто... ничего в мире не было естественнее. Поднёс чашу к губам, сделал глоток, чуть поморщился — и улыбнулся, уже себе.              Хэ Сюань почувствовал, как сад словно сомкнулся вокруг него.              Это было сладко. Почти невыносимо сладко. В груди разлилось тепло, знакомое до ломоты, и на одно короткое мгновение ему захотелось шагнуть вперёд. Просто подойти. Встать рядом. Сказать что-нибудь не важное. Услышать ответ.              Ши Цинсюань поднял голову.              Их взгляды встретились.              — Хэ Сюн? — удивлённо и радостно сказал он, словно не было ни лет, ни смерти между этим вопросом и ответом. — Ты всё-таки пришёл!              Он встал, легко, как всегда, сделал шаг навстречу. Птица вспорхнула с его плеча, а ветер мягко шевельнул листву, аплодируя встрече.              — Я знал, что ты не удержишься, — продолжил он с тёплой улыбкой. — Ты всегда приходишь, даже когда говоришь, что этому не бывать.              Хэ Сюань не ответил.              Он смотрел — и видел каждую деталь слишком чётко. То, как Цинсюань держал чашу. Как наклонял голову. Как улыбался — чуть искоса, как раньше, когда был доволен собой.              Сердце предательски сжалось.              — Ты устал, — сказал Ши Цинсюань мягко, подходя ближе. — Здесь спокойно. Можно немного посидеть. Никто нам не помешает. Он протянул руку.              Ветер коснулся запястья Хэ Сюаня — знакомо, ласково.              И где-то на самом краю сознания, почти незаметно, снова дрогнула чужая ци — тяжёлая, задыхающаяся.              Ци Жун.              Хэ Сюань медленно, очень медленно сделал вдох. Он понял, что это иллюзия, почти сразу.              И всё же ноги двинулись вперёд.              Медленно. Один. Всего один. Он заслужил его. И если это ловушка — он примет её осознанно.              — Ты всегда так смотришь, — сказал Ши Цинсюань с лёгкой усмешкой, когда Хэ Сюань подошёл ближе. — Будто собираешься уйти, даже если только что пришёл.              Хэ Сюань остановился напротив. Очень близко. Так, что можно было рассмотреть мелкие прожилки в глазах, знакомый изгиб губ, родинку у ключицы — всё то, что не могло сохраниться в памяти случайно.              — Я скучал, — сказал он ровно.              Ши Цинсюань улыбнулся сразу так, как улыбаются, когда давно ждали именно этого.              — Я знаю, — мягко ответил он. — И я тоже.              Хэ Сюань отвёл взгляд на воду.              — Сможешь ли ты когда нибудь простить меня? — добавил он после паузы.              Цинсюань легко рассмеялся.              — Ты всегда таким был упрямым. Слишком серьёзным для собственного счастья…              Он шагнул ближе и положил ладонь Хэ Сюаню на щеку. Тёплую, настоящую.              — Я не держу зла, — сказал он тихо. — Правда. Всё уже прошло.              Хэ Сюань сжал пальцы.              — Для тебя, — ответил он. — Для меня — нет.              Цинсюань посмотрел на него внимательно, с тем самым выражением, которое всегда обезоруживало князя Черных вод.              — Тогда останься, — сказал он. — Здесь ничего не болит. Здесь не нужно быть сильным. Не нужно выбирать.              Ветер снова шевельнул листву. Вода мягко плеснула о камень. Мир замкнулся, уютный, правильный, тёплый.              И Хэ Сюань почувствовал, как что-то внутри него сдаётся. Слишком долго он нёс всё один. Слишком долго выбирал долг вместо желания. Слишком долго не позволял себе…              И в этот момент — как ножом по тишине — снова рванула чужая ци. Слабая и судорожная, она была такая, какую не спутать ни с чьей другой.              Ци Жун.              Хэ Сюань закрыл глаза.              Если он останется — Ци Жун возможно умрёт. Если уйдёт — иллюзия рассыплется. И он потеряет Цинсюаня ещё раз. Уже по собственной воле.              — Ты всегда выбираешь не себя, — сказал Ши Цинсюань тихо, будто читая его мысли. — И всегда остаёшься один.              Это было самое жестокое, что он мог сказать. Потому что это было правдой.              Хэ Сюань открыл глаза.              Рука Цинсюаня всё ещё лежала у него на щеке. Он взял её в свою, чтобы оставить несколько поцелуев.              — Прости, — сказал Хэ Сюань. –– Я вернусь, –– зачем-то соврал он.              Черновод сделал шаг назад, а потом ещё один… Каждый резал, как по живому.              Ши Цинсюань смотрел на него долго. Без упрёка или злости.              — Я знаю, — сказал он наконец. — Ты всегда возвращаешься. Просто… слишком поздно.              Ветер поднялся резко. Сад дрогнул. Очертания поплыли.              И когда Хэ Сюань отвернулся окончательно, мир снова стал холодным, опасным и настоящим.              А впереди, во дворце учёта, кто-то всё ещё боролся за каждый вдох.