Берег, которого не было

      Ци Жун проснулся от нежного прикосновения шелка. Служанки в фарфоровых масках уже стояли у кровати, держа наготове подносы с завтраком, который выглядел как произведение искусства: засахаренные фрукты из южных земель, тончайшие лепешки, пропитанные медом, ароматный чай в чашках из прозрачного нефрита и многое другое.              — Доброе утро, отец, — голос Гу Цзы раздался из тени кресла. Он сидел там, кажется, всю ночь, просто наблюдая за сном Ци Жуна. — Сегодня особенный день. Я подготовил для тебя сюрприз.              Ци Жун, всё ещё чувствуя на лбу призрачный холод прощального поцелуя Хэ Сюаня, попытался изобразить свою привычную браваду. — Сюрприз? — он жадно откусил кусок лепешки, хотя еда застревала в горле. — Надеюсь, это не очередная гора золота, а то мне уже ходить по спальне негде!              — О нет, это нечто гораздо более... личное, — Гу Цзы улыбнулся. Улыбка его была необычайно широкой.              После завтрака Гу Цзы повел отца через анфиладу залов к дальнему крылу, которое до этого было скрыто тяжелыми печатями. Они вышли в «Пыточные сады».              Это место было шедевром безумия. Вместе с цветами здесь росли колючие кустарники из черного металла, вместо дорожек — битый обсидиан. Тут и там, на манер скульптур, были установлены вычурные механизмы для пыток. Но пахло здесь удивительно приятно — цветущей вишней и опиумом.              В центре сада возвышался великолепный трон, вырезанный из кости огромного чудовища и инкрустированный изумрудами.              — Садись, отец, — Гу Цзы почтительно подвел его к трону. — Это твое место. Сегодня ты — единственный судья.              Когда Ци Жун сел, Гу Цзы хлопнул в ладоши. Из изумрудного тумана, звеня цепями, вышла процессия. У Ци Жуна перехватило дыхание, а кусок лепешки вернулся и встал поперек горла.              Их было двадцать семь. Ровно по количеству лет, что они провели в разлуке.              Все они были молодыми мужчинами, одетыми в белоснежные, чистейшие даосские одежды. Каждый из них — от разреза глаз до формы губ и мягкого изгиба бровей — был максимально похож на Се Ляня. Это была живая галерея самого ненавистного и одновременно самого желанного лица в жизни Ци Жуна.              — Ты всегда говорил, как сильно хочешь поквитаться с Его Высочеством, — Гу Цзы подошел к отцу со спины и положил руки ему на плечи, наклонившись к самому уху. — Я не смог достать оригинал... пока что. Но я нашел тех, кто на него похож. Я вырезал их из разных уголков мира, обучал их манерам принца, чтобы твоя месть была сладкой.              Ци Жун смотрел на этих людей. Они дрожали, их глаза были полны ужаса, но они молчали — их языки, вероятно, были удалены заранее, чтобы не портить «эстетику».              — Посмотри, папа, как красиво они выглядят на фоне твоего изумрудного неба, — прошептал Гу Цзы.              Он плавно потянулся к стоящему рядом слуге и взял тяжелый черный лук. Небрежно, почти лениво, он достал стрелу с костяным наконечником.              Один из пленников — тот, что стоял ближе всех и чьи глаза были точной копией глаз Наследного принца Сяньлэ — поднял голову, беззвучно моля о пощаде.              Свист.              Стрела вошла точно в центр лба, пригвоздив несчастного к декоративной нефритовой стене за его спиной. Белые одежды мгновенно окрасились в багровый, создавая тот самый контраст цветов, который Ци Жун когда-то воспевал в своих безумных тирадах.              — Первый пошел, — буднично заметил Гу Цзы, откладывая лук. — Остальные двадцать шесть — полностью в твоем распоряжении. Можешь делать с ними что угодно. Жарить, варить, пытать... Я буду рядом, чтобы подавать тебе инструменты.              Гу Цзы заглянул отцу в лицо, ища там восторг, ища ту самую искру безумного Лазурного Фонаря. — Тебе нравится, папа? Я ведь хороший сын?              Ци Жун сидел на костяном троне, вцепившись пальцами в изумруды так, что ногти начали трескаться. Перед его глазами всё ещё стоял этот выстрел. Он всегда хотел этого. Он веками орал о том, как убьет Се Ляня. Но сейчас, глядя на мертвое лицо, так похожее на лицо его брата, он чувствовал только необъяснимую тошноту.              — О... О-о-о! — выдавил он, пытаясь растянуть губы в некое подобие своей фирменной оскаленной улыбки. — Красава! Ну, Гу Цзы... Прямо в яблочко! Ха-ха! Видал, как он... это... приуныл?              Ци Жун обвел рукой сад, стараясь не смотреть на оставшихся двадцать шесть «Се Ляней», которые замерли в ужасе.              — Шикарный подгон, сынок! Прямо... эстетика! Но знаешь... — он внезапно схватился за живот и скорчился, издав страдальческий стон. — Ой-ё... что-то папочке нехорошо. Видать, масла в купальне были несвежие. Или чай этот твой... из нефритовой пыли... У меня это... мигрень! И несварение праха! Мне срочно надо прилечь. В темноте. Одному. Желательно на неделю!              Гу Цзы медленно опустил лук. Его лицо оставалось спокойным, но в изумрудных глазах на мгновение вспыхнуло нечто холодное и острое, как бритва. Он подошел к трону и наклонился над отцом, перекрывая собой свет лазурных фонарей.              — Болен? — тихо переспросил он. В его голосе не было сочувствия, только странное, исследовательское любопытство. — Демоны твоего ранга не болеют от чая, папа. Твое тело — это воплощенная воля. Оно не может просто «выйти из строя».              Гу Цзы протянул руку и холодными пальцами коснулся виска Ци Жуна, заставляя того вздрогнуть.              — Странно, — пробормотал Гу Цзы, словно рассуждая вслух. — Я ведь лично проводил ритуал возвращения трех душ к праху.              Он отошел на шаг, задумчиво постукивая пальцем по подбородку, игнорируя нарастающий шок в глазах Ци Жуна.              — Возможно, когда я вплавлял твои души обратно в остатки праха, возникла заминка. Сопряжение было тонким... Если одна из душ — скажем, та, что отвечает за ярость и аппетит — повредилась при пожаре, то твое нынешнее воплощение может быть дефектным. Неужели я допустил ошибку в расчетах? Неужели ты... — Гу Цзы посмотрел на отца с пугающей жалостью, — ...не тот самый?              Ци Жун застыл, забыв даже притворяться больным. Удушье, которое он чувствовал раньше, сменилось ледяной пустотой.              — Ты... сделал ритуал воплощения? — прохрипел он.              До этого момента Ци Жун был уверен, что он просто «неизвестно как» очнулся в Темных Водах, что его сущность сама собралась из-за великой ненависти (как это обычно бывает у призраков). Он и подумать не мог, что его посмертие — это не чудо, а результат ручной сборки.              — Конечно, папа, — Гу Цзы улыбнулся, и на этот раз улыбка была кроткой, почти детской. — Твой прах был практически уничтожен Лан Цаньцю. То, что осталось, не хватило бы даже на то, чтобы напугать крысу. Долгое время я держал в плену одного старого заклинателя, который владел техникой возрождения. Пытал его, пока тот не лишился рассудка и не выдал мне всё, что нужно было знать, для твоего возвращения. Это дело было отнюдь не лёгким, неудивительно, что что-то могло пойти не по плану…              Ци Жун почувствовал, как по спине поползли ледяные мурашки.              — Но как тогда я оказался на острове моей… то есть дохлой Рыбы?              — Ах это… это отребье Лан Цаньцю развеял твой прах в море, в надежде, что его сожрут рыбы. А редчайшая техника того заклинателя позволяла душам притягивать частицы праха к себе, будь они разбросаны хоть по всем трем мирам. Видимо, какие-то частицы принесло к берегу острова Черных вод.              — Так вот почему я прошел через его вонючие барьеры… –– задумался Лазурный демон. –– Когда я их пересекал, я еще не был единой сущностью, а никакие барьеры не останавливают “ничто”…              — Так что если ты чувствуешь слабость, — Гу Цзы снова взял лук, — значит, нам нужно провести коррекцию. Возможно, вид крови этих подделок поможет твоей душе «вспомнить» вкус жизни. Давай, папа. Смотри внимательнее. Если этот не помог — я пристрелю следующего.              Гу Цзы снова поднял лук, целясь в очередного пленника, чье лицо было искажено гримасой ужаса.              — А НУ СТОПЭ! — заорал Ци Жун, подпрыгивая на троне и едва не запутавшись в полах халата. — Отставить стрельбу! Ты что, сынок, совсем берега попутал? Ты называешь меня дефектом? Да ты просто не понимаешь масштаба моего гения!              Гу Цзы медленно опустил лук, его холодный взгляд стал оценивающим.              — Разве, папа? Тогда объясни мне свою слабость. Почему ты дрожишь при виде крови?              — Я не дрожу, я вибрирую от предвкушения! — Ци Жун картинно выпятил грудь, лихорадочно соображая на ходу.              С этими словами Ци Жун запустил руку в глубокий карман изумрудного халата и с триумфальным видом выхватил Чашу Погасших Имен. Артефакт тускло блеснул золотом под ядовитыми фонарями.              — Гляди, что у папочки есть! — Ци Жун затряс Чашей перед носом опешившего сына. — Пока ты там возился с мертвыми заклинателями, я у этой дохлой Рыбины подрезал самую важную штуку во всех трех мирах!              Гу Цзы замер. Он сделал шаг вперед, и в его глазах вспыхнул фанатичный огонек. Для него, как для творца, Чаша была легендарным инструментом, о котором он мог только мечтать.              — Чаша Погасших Имен... — выдохнул он, и его голос дрогнул. — Папа... как ты смог? Непревзойденный Черновод никогда бы не отдал её добровольно.              — А кто сказал «добровольно»? — Ци Жун зашелся в своем привычном, лающем смехе, маскируя дрожь в коленях. — Я его вокруг пальца обвел! Пока он там сопли жевал, я — хоп! — и прихватизировал имущество!              Он прижал Чашу к груди, чувствуя, как артефакт в его руках внезапно стал ледяным.              — Слушай сюда, Гу Цзы, — Ци Жун затараторил, увлекая сына прочь от пленников, в сторону замка. — Твой ритуал был хорош, не спорю. Но чтобы я стал настоящим, стопроцентным Непревзойденным, а не «дефектной версией», нам нужно использовать Чашу! Стрелять в этих общипанных кур в белых шмотках — это вчерашний день. Мелко! Слишком мелко! С помощью этой штуковины мы устроим такое... такое…              — Великое Погашение? — подхватил Гу Цзы, и его лицо мгновенно преобразилось. Жажда насилия сменилась жаждой созидания чего-то по-настоящему ужасающего. — Ты хочешь использовать её, чтобы закрепить свои души окончательно? Чтобы стереть саму возможность твоего исчезновения из Книги Судеб?              — И это тоже! И еще сверху бантик привяжем! — Ци Жун уже почти бежал к дверям дворца. — Пошли, сынок! Хватит тратить стрелы на мусор. Нам нужно подготовить ритуал. Настоящий! Чтобы небо позеленело от зависти! А этих... — он брезгливо махнул рукой на оставшихся пленников, — ...запри пока в самом глубоком подвале. Пусть маринуются. Они нам понадобятся попозже!              Гу Цзы медленно улыбнулся. Это была улыбка человека, который наконец-то нашел достойную задачу для своего гения. — Ты прав, папа. Прости мою нетерпеливость. Я просто так боялся, что ты... не настоящий. Идем. Я покажу тебе чертежи, которые я готовил на случай, если артефакт такого уровня попадет к нам в руки.              Он положил руку на плечо Ци Жуна, и тот едва сдержал стон — хватка «сына» была тяжелой, как могильная плита.                     

***

      

      

      Гу Цзы с почтительным поклоном разложил на огромном каменном столе свитки из человеческой кожи. Он словно разворачивал священные сутры, но от одного взгляда на содержание у Ци Жуна потяжелело в животе.              — Посмотри, отец, — негромко произнес Гу Цзы, и в его голосе прорезалась фанатичная дрожь. — Я изучил все легенды о твоём величии. Ты всегда говорил, что этот мир — лишь мусорная куча, недостойная твоего присутствия. И я нашёл способ исполнить твою волю.              Он указал на центральный свиток. Там была изображена карта материка, но иссеченная странными черными венами.              — Это линии духовного напряжения, — продолжал Гу Цзы, и его глаза лихорадочно блестели. — С помощью Чаши мы создадим резонанс. Она выпьет энергию из этих узлов. Сначала падут барьеры Небесной Столицы, но это лишь начало. Когда равновесие нарушится, демоническая ци хлынет в мир смертных. Города захлебнутся в собственной тени. Леса выгорят, реки станут ядом. Через три дня на этой земле не останется ни одной живой души. Только представь: вечная изумрудная ночь, миллионы неприкаянных призраков –– и все они будут искать пастыря, что поможет им найти новую цель существования. А что может быть лучше, для этого вошьего племени, чем служение тебе?              Ци Жун смотрел на карту, и его челюсть медленно ехала вниз.              «Три дня?! — пронеслось у него в голове, пока сердце пыталось пробить грудную клетку. — Он что, серьёзно? Совсем кукухой поехал, малявка?! Я-то думал, мы ну... пару храмов спалим, Се Ляню в суп наплюем, ну может город какой припугнем... Но чтобы ВООБЩЕ ВСЁ?!»              Он вспомнил вкус тех медовых лепешек, которые ел с утра. Вспомнились шумные рынки, где можно было украсть что-то вкусное, вспомнил даже ворчание Хэ Сюаня по этому поводу. Если Гу Цзы исполнит этот план, не будет больше ни лепешек, ни рынков, ни, наверное, Хэ Сюаня. Будет только этот жуткий, вылизанный замок и безумный взгляд сына, смотрящего на него в ожидании похвалы.              Ци Жун почувствовал, как желудок скрутило. Ему хотелось заорать: «Да ты что, дебил?! Где я тогда воровать буду?! С кем гавкаться?!» — но он вовремя прикусил язык. Гу Цзы смотрел на него с такой надеждой, с таким пугающим ожиданием «одобрения божества», что Ци Жун понял: если он сейчас скажет «нет»…. Ну как он может разочаровать этого безумного мальчишку?              Нужно было играть. Играть так, как он не играл никога.              — О-о-о... — Ци Жун выдавил из себя хриплый, каркающий смешок, хотя внутри всё сжалось в ледяной ком. — Ну ты даешь, сынок... Ну ты замахнулся! Весь мир, значит? В труху?              — Ты ведь этого хотел, папа? — Гу Цзы подошел ближе, заглядывая ему в глаза. — Ты всегда говорил, что этот мир — помойка.              Ци Жун сглотнул, заставил себя выпрямиться и хлопнул ладонью по столу, прямо по карте уничтожения смертных.              — Конечно хотел! — заорал он, стараясь, чтобы голос звучал по-прежнему по-идиотски и злобно. — А кто бы не хотел?! Давно пора эту помойку прибраться! Просто... — он прищурился, делая вид, что вчитывается в формулы, — ...просто ты, всё делаешь слишком... Скучно, Гу Цзы! Пресно! Где размах? Где полет фантазии?              — Сюда! — Сложные геометрические схемы, расчеты потоков ци и карты созвездий сплетались в узор, от которого у Ци Жуна запестрело в глазах. Для него это выглядело как паутина безумного паука. Он взял в руки кисть и перечеркнул аккуратный план Гу Цзы жирной линией. — Добавь сюда побольше зеленого огня! Прямо штоб полыхало до самых верхних чертогов! И шоб не просто горело, а штобы искры были в форме черепов! Ты понимаешь? Эстетика!              Гу Цзы замер, глядя на испорченный чертеж. Его глаза расширились. — Черепа из пламени... Давление на исток душ? — прошептал он. — Папа, это... это гениально! Я думал только о разрушении материи, но ты предлагаешь осквернить саму память об этом месте…              — Взгляни, еще сюда отец, — Гу Цзы указал длинным бледным пальцем на пересечение линий над макетом Небесной Столицы. — Я рассчитал резонанс. Если мы ударим здесь, барьеры схлопнутся внутрь. Но я сомневаюсь... достаточно ли будет давления? Ты, как мастер хаоса, должен чувствовать слабые места. Исправь меня.              Ци Жун склонился над картой, заложив руки за спину, чтобы не было видно, как они дрожат.              — Вот тут, по краям... Видишь эти линии? Убери их нафиг! Вместо них сделай так, штоб все крысы в городе начали орать человеческими голосами! И чтобы люди, когда дохнут, не просто хрипели «ух», а выдавали полноценное «А-А-А-ГХ!». Чтоб вопли были такие, чтоб у этого павлина Пэй Мина уши завяли! Больше звука, Гу Цзы! Больше пафоса! Мы же не забор красим, мы Конец Света устраиваем!              Ци Жун вышвырнул кисть в угол и обернулся к сыну. Гу Цзы смотрел на него с таким благоговением, что у него поползли мурашки по коже.              — Ты прав, — Гу Цзы низко склонил голову. — Я слишком увлекся технической стороной и забыл о твоем величии. Громкость криков... это же частота, на которой разрушается духовное ядро. Как я мог быть таким слепым? Твой «дефект» — это вовсе не слабость, папа. Это новый уровень... Ты стал еще... совершеннее.              Он подошел ближе и осторожно взял Ци Жуна за руку. — Спасибо, отец. Теперь я знаю, как завершить “День погашения”. Твои идеи... они вдохнули жизнь в мой мертвый план.              Ци Жун почувствовал, как по спине стекает капля холодного пота. Он только что, ради шутки и спасения собственной шкуры, приказал сыну усилить мощь артефакта, который может уничтожить мир.              — Ну... это... — Ци Жун неловко похлопал сына по плечу. — Обращайся, малявка. Папочка всегда подскажет, как сделать погромче. А теперь... может, всё-таки перекусим?              Гу Цзы улыбнулся — его глаза светились нездоровым, фанатичным светом. — Конечно. Я прикажу принести вино и приготовить одного из двадцати шести пленников. Или двух? Мы должны отпраздновать наше единство.                     

***

      

      Изумрудные стены спальни, которые ещё вчера казались вершиной успеха, теперь давили на Ци Жуна, как стенки гроба. Он метался от окна к двери, задевая полами халата бесценные вазы, и его тени на стенах изгибались, превращаясь в причудливых чудовищ.              В голове Лазурного Фонаря происходила настоящая гражданская война. С одной стороны — сладкий голос Гу Цзы: «Папа, ты — бог, я — твой пророк, давай сожжём этот мир до тла». С другой — ледяной взгляд Хэ Сюаня и смутное, сосущее чувство под ложечкой, которое шептало, что без «мусорного мира» жизнь станет невыносимо скучной.              — Да не, — Ци Жун нервно хихикнул, почёсывая затылок. — Малявка просто перегрелся. Конец света? Все три мира в труху? Пха! Он же ребёнок, он преувеличивает! Ну, спалим пару городов для острастки, ну, Се Ляню жизнь подпортим — это ж классика! Он просто хочет произвести впечатление на папочку. Это такой... юношеский максимализм! Завтра проснётся и скажет: «Папа, я передумал, давай лучше просто пойдём грабить караваны». Точно. Сто пудов.              — А если всё же?... –– Он со злостью пнул расшитую подушку. — Совсем страх потерял?! Кто тут Непревзойденный (почти)? Кто тут Великое Бедствие?! Я! А он кто? Он мой отпрыск! Я его в пещере на кусках говядины взрастил! А теперь он мне тут графики апокалипсиса рисует?! Да как он смеет решать, когда миру гореть, без моего официального разрешения?! Оборзел! Я ему устрою «Великое Погашение» по жопе, если он не перестанет строить из себя главного злодея в этом доме!              Ци Жун замер, глядя на Чашу, стоящую на столике. — Окей, допустим, он серьёзно. Но ведь можно же как-то... договориться? Я скажу ему: «Сынок, давай уничтожим только то, что нам не нравится». Небеса — в топку, Лан Цяньцю — в фарш. Но оставим, скажем... пельменные. И рынки. И те места, где вино хорошее. И Хэ Сюаня... ну, чисто чтоб было на кого поорать. Если я буду паинькой, если я буду во всём поддакивать, я смогу в последний момент «случайно» пролить чай на эти его чертежи... Да, точно! Маленькая техническая заминка — и мир спасён, и сын доволен!              Он бессильно сполз по стене на пол, обхватив колени руками. — Рыба была права... Я — идиот. Я создал монстра, который меня же и сожрёт. Я не «идеальный папочка», я просто старый дурак, который обрадовался замку и шёлковым тряпкам. Если Гу Цзы уничтожит мир, я останусь один на один с этим психопатом навсегда. И Хэ Сюань больше не придёт. Никто не придёт. Будет только эта изумрудная тишина. Я даже сдохнуть нормально не смог, меня «собрали» как дешёвую табуретку…              Ци Жун внезапно выпрямился. В его глазах вспыхнул тот самый нездоровый огонёк, который всегда предвещал катастрофу. — Стоп. А кто тут самый хитрый в трёх мирах? Кто веками водил за нос и богов, и демонов? Я — Ци Жун! Если мой сын хочет верить, что я — гений разрушения, я буду им! Я буду самым лояльным, самым кровожадным, самым «папиным папой». Я заставлю его поверить, что я полностью контролирую процесс. А сам... я использую Чашу. Эта штука копит энергию, да? Ну так я накоплю её столько, что в решающий момент я просто... бах! — и перенаправлю поток.              Он поднялся на ноги, решительно потирая руки. — Я его обману. Я буду подыгрывать, пока он не расслабится. Он же меня любит, верно? А любовь — это слабость. Даже Хэ Сюань это знает. Я притворюсь идеальным инструментом в его руках, а потом сам стану тем, кто выпустит стрелу... но не туда, куда он целится.              Ци Жун подошёл к зеркалу, оправил халат и нацепил на лицо свою самую безумную, самую «одобряющую» улыбку. — Идём играть в апокалипсис, сынок. Папочка покажет тебе, как на самом деле нужно обманывать судьбу.                     

***

      

             Вечер начинался как обычно. Торговцы сворачивали лавки, пахло жареными каштанами и пылью. Но внезапно собаки по всему городу зашлись в едином, тоскливом вое. Маленький мальчик, игравший у порога своего дома, поднял голову и замер.              — Мама, посмотри... — прошептал он, указывая пальцем на заходящее солнце.              Диск светила, еще минуту назад золотисто-красный, внезапно подернулся мутной зеленью, словно его окунули в болотную тину. Тени на земле стали резкими, неестественными, и в каждой из них жителям почудился оскал. Птицы замерли в полете и камнем посыпались вниз, а воздух стал таким горьким, что люди начали кашлять, зажимая рты платками.              В чертогах связи Небесной Столицы воцарился хаос. Золотой колокол, который звенел лишь в моменты величайшей угрозы, начал бить сам собой — пытаясь предупредить богов о том, что их время истекает.              — Что происходит?! — кричал кто-то из младших чиновников, хватаясь за голову. — Духовная сеть... она рвется!              Лин Вэнь, чье лицо стало белее её свитков, смотрела, как иероглифы на бумаге вспыхивают изумрудным пламенем и рассыпаются пеплом.               — Энергия... — её голос дрогнул. — Неизвестный источник выкачивает ци из всех святилищ на материке. Барьеры Столицы тают.              Фэн Синь и Му Цин стояли на краю Небесного моста, глядя вниз. То, что они увидели, заставило их оцепенеть: по земле, от самого горизонта, ползли огромные, пульсирующие вены изумрудного света. Они стягивались в один узел, в точку, где когда-то была лишь пустота, а теперь возвышался невидимый, но ощутимый замок безумия.              В маленьком монастыре было тихо. Се Лянь как раз разливал чай, когда чашка в его руках внезапно треснула, и горячая вода ошпарила пальцы. Он не вскрикнул, а просто замер, чувствуя, как внутри него просыпается древнее, забытое предчувствие конца.       Хуа Чэн, сидевший напротив, изменился в лице мгновенно. Он вскочил, и его серебряные бабочки, обычно такие изящные, начали метаться по комнате, осыпая всё вокруг тревожной искрящейся пылью. Эмин на его поясе задрожал, его глаз бешено вращался.              — Сань Лан? — Се Лянь поднял на него взгляд, полный тревоги. — Ты тоже это чувствуешь?              Хуа Чэн не ответил сразу. Он подошел к дверям и распахнул их. Небо над монастырем Пуци больше не было ночным. Оно было лазурным. Изумрудные молнии беззвучно рассекали облака, складываясь в очертания гигантских, смеющихся черепов.              — Чаша погасших имен — голос Хуа Чэна звучал как натянутая струна. В нем чувствовалась холодная ярость. — Это Чаша Погасших Имен. Хуа Чэн обернулся к Се Ляню, и его единственный глаз полыхнул алым.               — Не может быть чтобы этот мусор всё-таки нашел способ дотянуться до фитиля, который поджег небеса…                     

***

      

      

      Хэ Сюань выбрал место, где небо казалось бесконечным, а мир — незначительным. Это был высокий, изъеденный ветрами утес над ледяным морем, далеко на севере, где даже демоны редко решались дышать. Здесь не было ни изумрудного безумия замка Гу Цзы, ни шепота мертвецов Призрачного города. Только рокот волн и колючий снег.              Он сидел на самом краю, свесив ноги в бездну. Рядом стояла простая глиняная бутыль вина — не того изысканного нектара, что подавали во дворцах, а крепкого, горького напитка, который обжигал горло, напоминая, что он всё еще существует.              Хэ Сюань пил медленно, глядя, как солнце тонет в свинцовой воде. Ему больше не нужно было играть роль, не нужно было шпионить, есть через силу или ненавидеть. Месть, которая веками служила ему хребтом, давно иссохла, оставив после себя лишь усталость, глубокую, как океанский желоб.              — Ну вот и всё, — тихо произнес он в пустоту. Голос показался ему чужим.              Он вспомнил лицо Ци Жуна в тот момент, когда незаметно опустил Чашу в его карман. Нелепый, крикливый, цепляющийся за свое «семейное счастье» в сердце ада. Хэ Сюань сделал для него всё, что мог. Дальше — только тьма.              Он поставил пустую бутыль на камни и поднял руку к волосам. Пальцы коснулись гуани — строгой заколки, которая веками удерживала не только его волосы, но и саму его суть. В этом куске холодного материала был заключен его прах. Последний якорь, удерживающий Непревзойденного в мире, который ему давно опостылел.              Хэ Сюань закрыл глаза. Он представил, как его тело рассыплется на миллиарды черных песчинок, как они смешаются с северным снегом и уйдут на дно, туда, где нет ни боли, ни памяти, ни вечного, сводящего с ума голода.              Его ладонь медленно сжала заколку. Осталось одно движение. Один волевой акт — и Черновод Хэ Сюань станет просто легендой, которую будут рассказывать у костров.              Но в ту секунду, когда металл гуань должен был хрустнуть под его пальцами, он почувствовал как ледяной северный бриз внезапно стих, а в следующую секунду ударил в спину жаркий, пахнущий озоном и жженой медью ветер. Он дул не с моря, а со стороны материка, из глубины демонических земель.              Тяжелые свинцовые тучи начали закручиваться в колоссальную воронку. Сквозь них начал пробиваться мертвенный, тошнотворный оттенок изумруда. Свет солнца, еще мгновение назад золотистый, стал грязно-зеленым.              Воздух вокруг Хэ Сюаня затрещал. Его длинные черные волосы начали шевелиться, поднимаясь вверх, а по коже пробежали мириады крошечных искр. Магическое напряжение в атмосфере достигло такой плотности, что стало трудно дышать.              Хэ Сюань медленно опустил руку с зажатой в ней заколкой. Он узнал этот почерк.              — Идиот... — прошептал Хэ Сюань, глядя на позеленевший горизонт. — Ты всё-таки не удержал его.              Внутри него снова вспыхнуло то, чего он так не хотел чувствовать: ярость и тяжелое, навязанное судьбой беспокойство. Посмертие, которое он уже почти отпустил, снова вцепилось в него когтями.

***

             Зал ритуала буквально дышал.              Каменные стены пульсировали, впитывая и перегоняя через себя потоки ци. По полу тянулись те самые черные «вены» с чертежей Гу Цзы, и каждая из них светилась изнутри глухим изумрудным светом, словно по ним текли разжиженные души.              В центре, над разверстой пропастью, висела Чаша. Она стала сердцем. Каждый её удар — и где-то на материке рушился храм. Каждый её вдох — и тысячи людей хватались за горло, не понимая, почему воздух вдруг стал чужим.              Ци Жун стоял у одного из узлов, заложив руки за спину, и широко скалился.              — Ну-ну-ну... — протянул он, наклоняясь над сложной печатью, — вот это мы намутили, а? Прямо… слюнки текут!              На самом деле его тошнило.              Гу Цзы стоял напротив, в центре круга, с распущенными волосами. Его фигура почти терялась в потоках энергии — они обвивали его, как живые, послушные звери.              — Поток стабилен, — спокойно произнёс он. — Через семь часов начнётся второй каскад. Барьеры Небесной Столицы полностью исчезнут.              — Семь часов?! — Ци Жун прыснул. — Чё так долго-то, малявка? Давай быстрее, а то я заскучаю! –– Он махнул рукой и, как бы невзначай, задел один из символов на краю печати.              Линия едва заметно дрогнула. Гу Цзы даже не повернул головы.              — Осторожнее, — сказал он тихо. — Этот узел отвечает за синхронизацию.              — Да знаю я, знаю! — отмахнулся Ци Жун, уже выпрямляясь. — Я ж не вчера родился!              Он отступил на шаг и незаметно…кончиком пальца смазал ещё одну линию.              Сначала ничего не произошло. Потом одна из «вен» под ногами вздрогнула. Свет в ней на мгновение погас — и вспыхнул снова, но уже с перебоем.              Ци Жун сглотнул: «Вот. Вот так. Потихоньку… аккуратненько…»              Он снова улыбнулся — шире, чем нужно.              — Слушай, Гу Цзы, — протянул он, лениво обходя круг, — а ты не думал, что можно… ну, добавить ещё один слой? Чисто для красоты. Чтобы всё это… — он махнул рукой на бурлящее пространство, — не просто рушилось, а… как бы… с вывертом?              — С каким именно? — сразу откликнулся Гу Цзы.              Он не оборачивался, но в его голосе появилась заинтересованность.              Ци Жун почувствовал, как у него внутри всё холодеет.              — Ну, например… — он остановился у следующего узла, — если чуть-чуть сместить поток… вот сюда… — он провёл пальцем по воздуху, как будто рисуя, — то можно сделать так, чтобы сначала пошёл резонанс, а потом уже… бах!              И пока он говорил — он действительно сместил поток. Настолько мало, что даже сам не был уверен, сработает ли. Но система… услышала.              Чаша глухо дернулась, как сердце, пропустившее удар. Наступила короткая тишина. Такая, от которой у Ци Жуна внутри всё провалилось.              Гу Цзы перестал двигаться.              — Папа, — сказал он очень спокойно.              Ци Жун оскалился ещё шире.              — А? Чё?              Гу Цзы медленно повернул голову. Его глаза больше не светились фанатичным восторгом они были ясными и холодными.              — Повтори, что ты сейчас сделал.              Ци Жун фыркнул.              — Да ничего я не сделал! Я ж тебе говорю — улучшаю! Ты же сам хотел, чтобы я поучаствовал!              Он демонстративно шагнул ближе, намеренно шумно.              — Или тебе не нравится, когда папочка вмешивается, а? Сам всё хочешь, без меня, да?              Гу Цзы смотрел на него долго, потом медленно опустил взгляд — туда, где линии печати едва заметно сбились и протянул руку. Пальцы коснулись искажённого узла. Он закрыл глаза и на мгновение весь зал замер.              Потоки ци перестали шуметь. Чаша замолчала.              — Ты изменил фазу, — сказал он наконец.              Ци Жун не ответил.              — Ты пытался сломать резонанс.              Улыбка Ци Жуна не исчезла, но стала пустой.              — Да ты что, — хрипло засмеялся он. — Я тебе, наоборот, помогаю! Ты сам сказал — я гений! Вот я и гениально улучшаю!              Гу Цзы сделал шаг, ещё один и оказался совсем близко. Слишком близко.              — Ты врёшь, — сказал он просто.              Ци Жун отступил на полшага.              — Да с чего ты…              — Потому что ты не смотришь, — перебил его Гу Цзы.              — Что?              — Ты не смотришь на Чашу. Когда она работает… ты отводишь глаза, — продолжил он. — Ты считаешь символы, смотришь на стены, на меня, но не на неё.              Он наклонил голову.              — Тебе противно.              Ци Жун замер на долю секунды и этого хватило. Гу Цзы улыбнулся.              — Ты не хочешь, чтобы мир погиб, — тихо сказал он.              — Чё за бред… — выдавил Ци Жун, чувствуя, как внутри всё сжимается.              — Ты хочешь оставить его, — продолжал Гу Цзы. — Ради… чего?              Он сделал ещё шаг.              — Ради еды? Ради шума? Или… — его голос стал тише, — ради него?              Имя не прозвучало, но Ци Жун дернулся так, будто его ударили. И всё. Маска треснула.              — А ЧТО ПЛОХОГО?! — взорвался он, резко вскидывая голову. — ДА, НЕ ХОЧУ! И ЧТО?! ТЫ ВООБЩЕ ПОДУМАЛ, ЧТО БУДЕТ ПОТОМ?! ТЫ СОЖЖЁШЬ ВСЁ — И ЧТО ДАЛЬШЕ?! СИДЕТЬ В ЭТОМ ГРОБУ ВДВОЁМ И СМОТРЕТЬ ДРУГ НА ДРУГА?! ВЕЧНО?!              Гу Цзы не ответил.              — ТЫ ХОТЬ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! — Ци Жун уже не контролировал голос. — ЭТО НЕ «ВЕЛИКИЙ ПЛАН», ЭТО СКУКА! ПУСТОТА! ТАМ НИЧЕГО НЕ БУДЕТ!              — Значит… ты выбираешь мир, –– почти ласково произнес он.              Ци Жун тут же огрызнулся:              — Я ВЫБИРАЮ, ЧТОБЫ БЫЛО ВЕСЕЛО, ПОНЯЛ?!              Гу Цзы очень медленно кивнул.              — Понял, — он протянул руку и аккуратно, почти нежно перехватил запястье Ци Жуна. — Тогда… — сказал он тихо, — тебе не стоит больше вмешиваться. И сжал.              Потоки ци взвыли, Чаша ударила. На этот раз очень сильно.