Туз пик

Болезнь Элиаса, как предсказывал Эйдан, длилась неделю. Алрик после того унизительного вечера первые два дня почти не заходил в дом. Он возвращался поздно, пьяный и мрачный, кидал на стол хлеб с сухим по краям сыром для Эйдана (который тот молча делил с Элиасом), и уходил спать на нары, даже не глядя в угол к больному. Элиас для него временно перестал существовать, стал неудачным вложением, сломанной игрушкой, о которой неприятно вспоминать. Но его отсутствие было лишь внешним. Внутри кипела работа, куда более важная, чем игры или даже починка сломанного «инструмента». В город вернулся призрак. Сначала это были слухи, доносимые Эйданом после его вылазок за провизией и сбора информации. «Говорят, в порту видели корабль под флагом Искателей». «В трактире «Три якоря» пьяный штурман хвастался, что его капитан «прошел сквозь сам Ад и вышел сухим». А потом Алрик увидел его сам. Он стоял на набережной, наблюдая за разгрузкой одного из судов, и среди грузчиков и матросов мелькнуло знакомое лицо. Не то чтобы очень знакомое — годы и тяготы изменили его, но походка… особая, развалистая походка бывшего кавалериста, которого море так и не смогло переучить, и шрам — не такой, как у Алрика, а длинный, тонкий, пересекавший лоб от виска до виска, будто кто-то пытался вскрыть череп, как консервную банку. Людвиг. Младший лейтенант, служивший под началом Алрика у Багрового Шрама. Тот самый, чей безрассудный приказ (а по мнению Алрика — откровенная трусость, прикрытая бравадой) привел к гибели отряда и потере брата Алрика. Тот, кто выжил, когда другие погибли. Тот, кого Алрик в душе считал истинным виновником своей трагедии, своей сломавшейся в один миг жизни. Алрик замер, как вкопанный. Кровь отхлынула от лица, оставив ледяную пустоту. Все старые раны, казалось, разом вскрылись и заныли. Он просто стоял и смотрел, как призрак его прошлого смеется, хлопая по плечу какого-то матроса, и исчезает в доках. С этого момента все изменилось. Мрачная апатия сменилась лихорадочной, сконцентрированной энергией. Алрик почти не спал. Он снова стал таскать Эйдана с собой, но не на обычную «работу». Они рыскали по портовым кабакам, подкупали или запугивали информаторов, составляли карту передвижений Людвига. Алрик был одержим. Ему нужно было знать всё: на кого тот работает, с кем встречается, какие у него планы, где он живет. Алрик должен был доказать… кому? Самому себе? Миру?. что Людвиг — подонок, трус и неудачник, недостойный того, чтобы дышать тем же воздухом, что и другие. Что его собственная судьба — судьба охотника на магов — хоть и грязна, но все же благороднее участи этой выжившей крысы. И в этой одержимости он, как ни парадоксально, стал уделять больше внимания Элиасу. Вернее, не ему, а его состоянию. Он приходил домой, пахнущий дешевым ромом и морской солью, и первым делом бросал Эйдану ледяной, отрывистый вопрос: — На ногах? — Еще нет. Температура спала, но слаб. — Лечи. Он мне скоро понадобится. «Понадобится» звучало зловеще. Для чего — Алрик не пояснял, но в его глазах горел новый огонь, и Элиас, уже начинающий приходить в себя, чувствовал на себе этот взгляд — тяжелый, оценивающий, полный какого-то нового, незнакомого расчета. Эйдан, как всегда, выполнял приказ, но теперь его уход за больным приобрел новое измерение. Раньше это была механическая забота о функциональности, теперь, после той ночи с летающими картами и детским бредом, между ними возникла невидимая трещина — трещина любопытства. Эйдан видел дыру в броне, и, будучи тактиком до мозга костей, он чувствовал потребность исследовать слабое место, чтобы понять, как с ним обращаться. Однажды, когда Элиас уже мог сидеть, прислонившись к стене, и пить бульон, не проливая его мимо рта, Эйдан, меняя ему компресс, вдруг спросил, не глядя на него: — Тот колодец. Глубокий был? Элиас вздрогнул так сильно, что чуть не выронил миску. Он уставился на Эйдана широко раскрытыми глазами, в которых вспыхнул первобытный, рефлекторный ужас. Губы его задрожали. — За… зачем? — выдавил он хриплым шепотом. Эйдан пожал плечами, его лицо оставалось каменным. — Холодная вода. Логично было спрятаться там. Скорее, вопрос тактики. Где был амбар относительно колодца? Элиас закрыл глаза, зажмурился, чтобы сбежать от образов в памяти, но было поздно. Вопрос, заданный таким безэмоциональным, деловым тоном, пробил плотину, которую он годами возводил в своей памяти. Картина вспыхнула перед ним с жестокой, обжигающей четкостью, возвращая его в тот день, как в настоящее. Пронизывающий до костей холод, еще до того, как он полез в воду. Глухая зимняя ночь. Ему одиннадцать. Он слышит крики снаружи и лязг железа. Мать, бледная как полотно, трясущимися руками засовывающая ему в карман последний амулет-грелку. — Полезай в колодец по цепям, быстро! И не шуми, что бы ты ни услышал. Ее глаза были полны такого ужаса, что его собственный детский страх перед темнотой и глубиной показался ничтожным. Он уже был внизу, по грудь в ледяной жиже, цепляясь скользкими пальцами за мокрые, обледеневшие звенья цепи. Сверху доносились крики и незнакомые голоса. Грубые, злые. Потом он услышал голос матери. Сначала умоляющий, потом… кричащий. От боли? От страха? Потом наступила тишина. А потом он почувствовал запах. Сладковатый, тошнотворный запах горелого мяса, подпаленных волос и дерева, который начал просачиваться даже сюда, в ледяной склеп колодца. Они подожгли амбар, где они с матерью прятались последние два года. Он не знал, сколько просидел там. Часы? Целую ночь? Вода стремительно вытягивала из него тепло, амулет под одеждой тихо погас, исчерпав свой мизерный заряд. Тело онемело, перестало дрожать. Маленький, сжавшись в комок, он просто висел на цепи, уткнувшись лицом в холодный камень стенки, и слушал, как сверху стихают голоса, как потрескивает умирающее пламя. Он боялся пошевелиться. Боялся, что они услышат, боялся подняться и увидеть… — Рядом, — прошептал Элиас, сам не слыша, что говорит. Его голос был беззвучным, как шелест мертвых листьев. — Амбар… был прямо над колодцем. Они… они его подожгли. Прямо над моей головой. Я… я чувствовал жар сквозь камни. И пепел… пепел падал в воду, как черный снег. Он открыл глаза. Они были сухими и пустыми, по зелени его радужки как будто прошёлся тот пепел, о котором он говорил, делая их тусклыми. В них не было слез. Только отражение того самого черного пепла, падающего в темную воду. — Я пробыл там до утра. Пока не пришли соседи и не потушили. Они… они нашли ее там… в углу. Она не убегала. Эйдан слушал, не перебивая. Его лицо не выражало ни жалости, ни отвращения. Он словно сканировал, собирал информацию, строя в голове логический механизм. Амбар над колодцем. Тактическая ошибка — дым и жар могли выдать укрытие. Мать не убежала — возможно, отвлекала внимание. Ребенок выжил благодаря холоду и страху, который заставил замереть. — И после этого ты один? — спросил он, когда Элиас замолк. — Да, — Элиас выдохнул, и это было похоже на всхлип. — Бегал, прятался, пока… — он машинально потрогал браслет на запястье, — …пока не попался. Эйдан кивнул, как будто получил исчерпывающий отчет. Он взял пустую миску и встал. — Колодец был хорошей временной позицией. Тебе повезло, что не задохнулся от дыма. И он ушел, оставив Элиаса одного с воспоминаниями, которые теперь, будучи вытащенными на свет, казались еще более живыми и болезненными, чем когда были спрятаны в глубине. Слёзы так и не коснулись глаз. Он просто сидел и смотрел в стену, чувствуя, как по его спине снова стекает ледяная вода из колодца, а в ноздрях стоит запах жжёного мяса, волос и страха. После того разговора о колодце в комнате повисла густая, липкая тишина. Элиас, истощенный всплеском памяти, снова погрузился в полудрему, но теперь его сон был беспокоен, прерывистым. Он вздрагивал, бормотал что-то о падающем пепле. Эйдан, закончив точить кинжал, сидел на своем табурете, глядя в пустоту над печкой, но ничего не видел. Слова Элиаса — «пепел падал в воду, как черный снег» — застряли у него в голове, словно заноза. Не потому, что они вызывали жалость. А потому, что они были знакомы. Эйдан не плакал в детстве. На это не было времени. Его отец был кузнецом в гарнизонном городке у Багрового Шрама. Он был ремесленником, который чинил телеги, подковывал лошадей и клепал простые доспехи для ополченцев. Мать умерла рано, от чахотки. Жизнь Эйдана с семи лет была расписана: подъем затемно, помощь в кузне, уборка, сон. Мир состоял из запаха раскаленного металла, угля и пота, из ритмичного стука молота, из вечного полумрака мастерской, где искры от наковальни были ярче и знакомее солнца. Он не боялся Разлома. Разлом был далеко, за стенами, абстрактной угрозой, о которой говорили с опаской, но которую не видели. Настоящая опасность была ближе. Это были рейды. Не инквизиторов — магов в их захолустье не водилось, — это были набеги мародеров, бандитов или просто отчаявшихся беженцев из зоны отчуждения, которые шли на гарнизонный склад. Их городок был крохотной, слабой точкой на карте, и когда приходила беда, защиты ждать было неоткуда. Он помнил один такой набег. Лето, ему было лет десять. Он спал на сеновале над кузней. Его разбудил запах — гарь была не знакомым жаром печи, а едкой, с примесью горящей плоти и смолы. Он выглянул в маленькое окошко. Половина поселения пылала. Крики людей, лязг оружия и подручных инструментов. Отец внизу, в одной рубахе, с кузнечным молотом в руках, загораживал дверь в погреб, где прятались соседские женщины и дети. Эйдан видел, как к нему подбежали какие-то оборванцы с окровавленными топорами. Отец был силен. Он размозжил первому голову, но второй успел ударить сбоку. Топор вошел в плечо с характерным, влажным звуком. Отец даже не вскрикнул — обернулся и, уже падая, ударил молотом по колену нападавшего. Тот с воем рухнул. Нападавшие, видимо, решили, что тут нечего брать, кроме смерти, и ушли. Эйдан слез вниз. Отец лежал на земле, хрипел, из раны хлестала алая, пульсирующая струя. Он был еще жив. Его глаза, остекленевшие от боли, нашли Эйдана. — Возьми щипцы… — прошипел он. — Раскали… и прижги. Эйдан, не теряя ни секунды, бросился к горну. Раскочегарил его мехами до белого каления, схватил тяжелые щипцы, сунул их в угли. Терпеливо подождал, пока металл не станет вишнево-красным, и лишь потом подошел к отцу. Тот кивнул, стиснув зубы. Держался, потому что ничего иного не оставалось. Было чудом, что он не умер от кровопотери. Десятилетний мальчик прижег отцу смертельную рану. В его памяти навсегда отпечаталось шипение кожи, запах паленого мяса, и короткий, сдавленный стон отца. Отец выжил, но рука на том плече так и осталась висеть бесполезной плетью. Работа кузнеца была закончена. Именно тогда в их дом пришел Алрик, тогда ещё только начавший путь охотника. Он по старой закалке проверял тыловые гарнизоны после набега. Он увидел инвалида-кузнеца и его сына со спокойным, расчетливым лицом. На сбивчивый рассказ отца он ничего не сказал. Просто бросил на стол монету — не много, но достаточно на еду. А через неделю вернулся и сказал отцу: — Мальчик здесь сгниет. Он уже видел и сделал то, чего не должен видеть и делать ребенок. Он может быть полезен и я научу его этому. Дам еду и кров. Отец, сломленный болью и бесперспективностью, согласился. Эйдана не спросили, его забрали, как безвольную куклу, и начали учить. Не читать и писать, чему учат детей, для которых хотят светлого будущего. Его учили выживать, драться, терпеть боль, скрываться, следить, убивать. Алрик был жестоким, но справедливым учителем. Он не бил без причины, но и не хвалил. Он показывал, как делать, и требовал повтора, пока результат не становился идеальным. Он дал Эйдану структуру, цель, замену сломанному миру кузни. Он стал ему не отцом — отцом был тот, хрипящий на земле человек, которого Эйдан спас раскаленным железом. Алрик стал командиром. Единственной константой в мире, где все рушилось и горело. Эйдан вернулся в настоящее, в душную комнату с запахом болезни и трав. Его пальцы сами по себе сжались, будто снова держали те щипцы. Он посмотрел на свои руки — руки солдата, руки, которые умели держать оружие, накладывать шину, точить сталь, вливать отвар в глотку сопротивляющемуся больному. Руки, которые не больше не дрожали от страха. Он бросил взгляд на Элиаса. На его тонкие, изящные пальцы, созданные для чего-то иного, для тонких манипуляций с невидимыми нитями реальности. Пальцы, которые сейчас судорожно сжимали одеяло, будто цепляясь за этот жестокий мир изо всех сил. И Эйдан вдруг с холодной, почти математической ясностью осознал разницу. Его детство закончилось, когда он действовал: взял щипцы, прижег рану. Спас жизнь, совершив акт жестокости. Детство Элиаса закончилось, когда он бездействовал, замер в ледяной воде, слушал, ждал. И выжил, благодаря умению затаиться и страху. Один выковал себя в огне и боли, став инструментом для другого. Другой был сломлен страхом и холодом, став инструментом для того же человека. В голове Эйдана родилось не сострадание — такого слова он не знал, — родилось понимание. Алрик собирал сломанные вещи и находил им применение. Эйдан — сломан волей к выживанию, закален. Элиас — сломан страхом, подавлен. Оба были полезны по-своему. Оба были частями механизма, который Алрик собрал после того, как его собственный мир рассыпался у Багрового Разлома. Он встал, подошел к бочке с водой, умыл лицо. Ледяная вода стекала по щекам, как когда-то стекал пот в кузнице. Он вытерся, вернулся на свой пост. Его лицо снова было бесстрастной маской, лишённой тени воспоминаний и сомнений, но… где-то глубоко внутри, в том месте, куда он давно не заглядывал, шевельнулась новая, тихая мысль: Он выбрал нас обоих потому, что мы уже были сломаны. Нам некуда было деваться, мы были идеальным сырьем. И впервые за много лет Эйдан задал себе вопрос, на который не было ответа в уставе, не было в приказах Алрика: А что, если бы нас не сломали? Кем бы мы были? Он отогнал эту мысль, как назойливую муху. Это не имело значения. Имело значение только то, что было. Он был солдатом. Элиас — оружием. Алрик — командиром. И где-то в городе бродил призрак, который мог разрушить и этот хрупкий, извращенный порядок. Значит, призрака нужно устранить. А для этого нужен будет исправный «инструмент». Он посмотрел на Элиаса, спящего уже чуть спокойнее. — Выздоравливай, — тихо сказал он в пустоту констатацию необходимости. Как необходимо было когда-то раскалить щипцы. Просто следующий шаг в цепи выживания и ничего личного.