Здесь не существует тепла

      После долгих часов, в течение которых Чимин метался между обрывками тревожных сновидений и мучительным пробуждением, дверь карцера со скрежетом распахнулась.       — Выходи! — голос принадлежал другому охраннику, не его насильникам.       Чимин поднялся медленно. Каждое движение отзывалось в теле тупой, ноющей болью. Не поднимая глаз, он побрёл под конвоем в свою камеру. Никто не тронул его. Даже «паук» и его приспешники молчаливо отводили взгляды. По камере уже ползли зловещие шепотки — все знали, через что ему пришлось пройти в карцере.       Здесь ценили грубую силу, откровенную агрессию, но столь грязное, сокрушительное насилие оставляло не жертву, а некое подобие прокажённого. К нему боялись прикоснуться, опасаясь заразиться той же всепоглощающей безысходностью.       Ещё один день Чимин провёл словно призрак. Автоматически выполнял команды, работал в швейном цехе, а всё остальное время сидел в камере, невидящим взглядом упираясь в стену.       Прокручивая кристально чистую, безжалостно однообразную мысль: смерть. Она была единственным светлым пятном в его будущем, единственной точкой, имевшей смысл. Всё остальное — годы в этой унизительной робе, презрительные взгляды, ужас возможных повторений пережитого — представлялось лишь невыносимым белым шумом боли. Он не боялся смерти. Он жаждал её, как избавления.       Утром следующего дня в столовой он увидел их. Ви и ДжейКей стояли у стены, цинично наблюдая за раздачей. Ви что-то говорил, ухмыляясь с отвратительной похотью, и кивнул в сторону Чимина. ДжейКей молча слушал, его пустой взгляд скользнул по Чимину, как по неодушевлённому предмету. В этот момент что-то внутри оборвалось, окончательно определилось. Не ярость. Решение. Чистое, холодное, как сталь.       С трудом проглотив безвкусную баланду, Чимин направился в швейный цех. Получил тюк с вещами и занял своё привычное рабочее место. И там, среди обрезков ткани и спутанных ниток, он увидел катушку прочной нейлоновой нити, почти лески. Забытую старшим ещё со вчерашнего дня. Такой инвентарь, как и ножницы, был только у него, чтобы избежать неприятностей.       Одно быстрое движение — и катушка исчезла в рукаве оранжевой робы. Сердце не забилось чаще. Руки не дрожали. Лишь сосредоточенная, леденящая ясность ослепила его разум.       — Ты не видел тут нейлоновую нить для матрасов? Нитка такая, на красной катушке? — спросил старший спустя какое-то время.       — Нет, не было, — спокойно ответил Чимин, не поднимая глаз от работы.       Старший недовольно цокнул и пошёл искать пропажу дальше. Чимин был на хорошем счету, работал быстро и усердно, поэтому его не заподозрили во лжи.       Когда все ушли на обед, Чимин отстал от остальных и свернул в общий туалет. Вонь мочи и дешёвого дезодоранта резала нос. Он вошёл в одну из кабинок, закрылся изнутри. Холодные, непослушные пальцы отмотали длинный кусок нити, сформировали петлю. Он нашёл трубу, идущую вдоль стены под потолком — не идеальную, но на вид достаточно прочную.       Всё было просто. Чётко. Бесстрастно.       Он не оставил записки. В голове не было последней мысли о матери. Была лишь чёткая последовательность действий, как безупречный алгоритм. Он встал на унитаз, накинул петлю, затянул её на шее. Секунда колебания — и он шагнул вперёд, соскользнув с края.       Боль. Нестерпимая, взрывная боль в горле и хруст разрываемой плоти. Тело забилось в конвульсиях, нога сорвала крышку с бачка, грохот разнёсся по кафелю. А потом — чёрная, всепоглощающая пустота.

***

      Чимин пришёл в себя от пронзительной боли в горле и ослепляющего белого света. Он лежал на узкой койке в лазарете. Над ним нависал человек в застиранном белом халате. Мин Юнги, гласила табличка на груди. Лицо его было искажено яростным отвращением.       — Очнулся, идиот? — прошипел врач. В нос ударил запах чеснока и дешёвого кофе. — Думаешь, мне больше заняться нечем? Зашивать тебе глотку, которая порвалась, как гнилая тряпка? У меня тут реальные больные, а не самоубийцы-дебилы!       Чимин не мог говорить. Горло горело адским пламенем. Он лишь моргал, невидящим взглядом устремившись в потолок сквозь этого человека.       — Слушай сюда, выродок, — мужчина наклонился ближе, понизив голос до зловещего шёпота. — Ты сдохнешь, когда я решу. Не раньше. Понял? Ты мне только работы добавляешь, бумажной волокиты, объяснений перед начальством. Ещё одна такая выходка — и я тебя сам вылечу, чтобы ты потом на кирпичном заводе до конца срока сдыхал, мечтая о смерти, которая тебе не светит!       Юнги выпрямился, плюнул в сторону.       — Лежи. Не двигайся. Сдохнешь — разозлишь меня ещё больше.       Он повернулся к своим бумагам, брошенным на тумбочку у кровати, бормоча что-то про «отбросы» и «потраченное время».       Чимин лежал, глядя в потолок. Боль была острой, реальной. Но внутри по-прежнему зияла пустота. Даже эта неудача не вызвала отчаяния. Просто холодная констатация: не получилось. Значит, нужно найти другой способ.       Послышался скрип, дверь в плату открылась. Чимин, с трудом повернув голову, увидел начальника колонии, Намджуна. Высокий, подтянутый, в той же безупречно выглаженной форме. Его лицо было строгим, непроницаемым. И тут свершилось чудо. Юнги преобразился в долю секунды. Вся злоба, вся ярость мгновенно слетели с его лица, как маска. Он расплылся в нежной, открытой улыбке.       — Всё в порядке, мелкий инцидент, уже под контролем, — заверил Юнги, его голос стал тёплым, почти отеческим. — Шок, нестабильное психическое состояние. Пытался повеситься, да разорвал горло. Но не смертельно, всего один шовчик. Мы его выходим. Никакой угрозы для жизни. Я лично прослежу.       Намджун кивнул, его взгляд скользнул по Чимину без малейшего интереса, но стоило начальнику тюрьмы посмотреть на врача как на суровом лице появилась улыбка.       — Останешься тут на ночь? — и даже голос Намджуна стал мягче.       — Что? Нет конечно. Этому, — Юнги кивнул на лежачего парня, — ничего не грозит. Завтра уже выпну в камеру к вечеру. Но от работы пока освобожу естественно.       Намджун кивнул, давая понять что услышал. Он перевел взгляд на Чимина и в его взгляд тут же вернулся стальной холод.       — Не думай, что это сойдет тебе с рук. В швейном ты больше не появишься, будешь назначен на самую тяжёлую работу. Пусть физический труд вытеснит всю дурь. Будешь упахиваться так, что сил вешаться не будет. Ясно? — гаркнул начальник колонии.       Чимин попытался ответить, но горло прошибло дикой болью и из его глаз потекли слёзы.       — Ну всё, злой дядя, вали с моей больницы, — неожиданно вступился Юнги, толкая Намджуна к выходу, — заедешь за мной к восьми. Всё, пока.       — Хорошо, — сухо сказал Намджун и вышел, не удостоив Чимина ещё одним взглядом.       Как только дверь закрылась, улыбка мгновенно исчезла с лица врача. Он повернулся и ловко вколол шприц парню в плечо.       — Видал, прыщ? Начальству улыбаться — это искусство. А ты даже повеситься нормально не можешь. — фыркнул врач и, подхватив бумаги, тоже вышел из палаты.

***

      Лазаретный бокс был не убежищем, а лишь призрачной передышкой, зыбкой иллюзией безопасности. Глухую тишину этого места пронзало лишь далёкое бурчание врача да хриплый храп сокамерника из соседней палаты, которого привезли с лихорадкой.       Палаты хоть и были многоместными, но Юнги одним рыком заставил двоих пациентов разделить. Дескать, тот заразен вирусом, а Чимин — дуростью.       Чимин лежал на койке, широко распахнутыми глазами глядя в потолок. Боль в горле ныла тупым, неумолимым напоминанием. Он почти достиг зыбкого состояния внутренней пустоты, граничащего с трансом, когда дверь скрипнула, впуская свет и… ужин. Но каждая попытка проглотить кусок оборачивалась мучительной пыткой — дикая игла боли пронзала горло.       Врач, закатив глаза и процедив сквозь зубы пару отборных ругательств, вырвал у Чимина тарелку из рук. Спустя томительное время Юнги, недовольно буркнув, что «и так сойдет», установил капельницу с питательным раствором в вену Чимина. Завороженно наблюдая за медленным танцем капель, бегущих по прозрачной трубке, Чимин не заметил, как провалился в сон.       И из этого сна его грубо вырвали руки. Его буквально вздернули в воздух за горло. Не там, где виднелся свежий, ещё ноющий шов, а чуть ниже, но от этого по телу всё равно прокатилась обжигающая волна боли, и Чимин захрипел в безмолвной агонии.       — Что, думал, в лазарете отсидишься, сука? — прошипел знакомый, ледяной голос Ви. — И не мечтай, пряничек, от нас не спрячешься. В тусклом свете ночника Чимин увидел и второго надзирателя. ДжейКей молча, с нечеловеческой силой, прижал его руки к койке. Никаких слов больше не последовало. Были только грубые, бесцеремонные руки, сдирающие больничную робу, и волна животного, первобытного ужаса, которая, казалось, уже должна была иссякнуть, но нет — она накрыла с новой, тошнотворной силой, парализуя волю.       Они пришли не просто снова сломать его. Они пришли стереть даже воспоминания о его отчаянной попытке вырваться из ада, показать, что его тело — это их личная, безраздельная собственность, то, к чему у них есть доступ всегда и везде.       Пока Ви, ощерившись в хищной ухмылке, продолжал держать Чимина за горло, ДжейКей беспрепятственно сорвал с него штаны и трусы. Чимин лишь судорожно вцепился пальцами в руку Ви, отчаянно пытаясь хоть немного ослабить убийственную хватку. От невыносимой боли всё перед глазами застилала мутная пелена, и из горла вырывались лишь хрипы и булькающие стоны. Стоило пустить в ход ногти, как Ви злобно зашипел и, не раздумывая, обрушил на него сокрушительный удар свободной рукой. Удар в солнечное сплетение, словно разряд тока, вышиб весь воздух и последние остатки воли к сопротивлению у Чимина. Всхлипнув, он безвольно обмяк.       — Какой строптивый, — презрительно фыркнул ДжейКей. — Давай его на живот.       Ви кивнул и, словно марионетку, перевернул Чимина, с силой вдавив его лицом в жёсткую подушку. По ягодице оглушительно шлёпнула ладонь. Рука снова вернулась но теперь давила на заднюю сторону шеи, сдавливая трахею. Чимин почти не мог дышать от чудовищной силы, с которой его голову прижали к подушке. В воспалённом сознании промелькнула бешеная, отчаянная надежда, что он просто задохнётся и всё это, наконец, закончится.       Но нет. Его грубо схватили за волосы и рывком взметнули голову вверх. Одновременно с этим Чимин ощутил, как мучительно, болезненно расходится его измученное тело под напором чужой плоти.       Чимин плыл в бурлящем океане боли, не в силах понять, кто из мучителей сейчас вторгался в него, разрывая на части. Болело внизу, отзывалась адской болью хватка на волосах, но острее всего отдавалась в сердце зашитое горло, словно кровоточащая рана, которую ковыряли снова и снова.       — Шикарно, он такой узкий, — прохрипел полный похоти голос ДжейКея.       — Жаль, ротиком не воспользуешься, — разочарованно фыркнул Ви, злобно тряхнув Чимина за волосы.       — Не ной, я быстро уступлю, — хмыкнул ДжейКей, с остервенением вбиваясь в податливое тело.       Чимин взвыл, захрипел и отчаянно попытался вывернутся, уйти от этого кошмара. Сзади послышался приглушенный смешок и последовал новый, издевательский шлепок по ягодицам. А потом кто-то из надзирателей с маниакальным усилием надавил на поясницу, заставив Чимина болезненно прогнуться, словно сломанную куклу.       — Ты посмотри, пряничек-то с начинкой, — Ви снова дёрнул парня за волосы.       Чимин громче захрипел и бессильно задёргался. Всё внутри кричало, вопило, требовало спасения. Убежать. Сбросить с себя мерзкого насильника, причиняющего адскую боль. И пусть физически горло разрывалось от боли, но от того, что творили с ним эти звери в человеческом обличии, разрывалась душа.       — Да угомонись ты, — прорычал на извивающегося парня ДжейКей.       По голове Чимина с силой припечатали подзатыльник, и от неожиданности голова резко дернулась вперед. Ви, не ожидая такого, не удержал прядь волос, и она с отвратительным треском вырвалась из корней, когда голова Чимина с глухим стуком врезалась в железную спинку кровати.       Мир в одно мгновение поплыл, заволокло густым, непроницаемым мраком. Боль, всепоглощающий страх, тошнотворное отвращение слились в один оглушительный белый шум, который неумолимо стихал, угасал.       Казалось, сознание Чимина, не выдержав новой, чудовищной порции насилия, просто… отключилось. Он потерял сознание не от удара. Он просто отрубился, ушёл в небытие, как сломанный компьютер при критическом сбое.

***

      Утро ворвалось не светом, а мерзким скрежетом крика, рассекающим тишину.       — Эй, ты, мешок с костями! Забыл, что здесь не курорт? Подъём, жрать и марш на работу!       Юнги, словно воплощение злобы, навис над Чимином, тряся его за плечи так яростно, что голова бессильно моталась, отзываясь острой болью в затёкшей шее.       На его лице играла неприкрытая, животная неприязнь. Ни намёка на сочувствие, ни искры понимания.       Чимин распахнул глаза, мир предстал перед ним в своей неприглядной резкости. Он лежал в помятой, но застёгнутой робе, как и засыпал до ночных гостей. Медленно сел, тело отзывалось изнутри разлитой, ноющей болью — знакомой и чужой одновременно. Особенно… там, внизу. Но простынь была чиста. Ни следа крови, ни малейшего намёка на вчерашний кошмар. Лишь он сам и это терзающее душу отчаяние.       Юнги, пребывая в крайне злом расположении духа тыкал пальцем в сторону двери.       — Живо в столовку! А потом — горбатиться на кирпичный завод! Без такого дерьма, как ты, дел по горло!       Чимин сполз с койки и опустил ноги на ледяной кафель. Покачнувшись, он уставился в пустоту, а перед глазами, словно кадры из плохого фильма, проносились воспоминания о прошлой ночи.       — Чего встал, как истукан?! — взревел Юнги. — Опять вздумал петлю на шею? Только попробуй, собственной рукой выпорю, как жалкую козу! Шевели задницей, уже обед по расписанию! После смены приползёшь на перевязку, и чтоб никаких задержек!       Чимин, словно тень, побрёл к выходу. Проходя мимо маленького, заляпанного зеркала над раковиной, он бросил мимолётный взгляд на своё отражение. Бледное лицо, с яркими синяками под глазами. И на запястье — свежий, уродливый синяк. Тёмно-фиолетовый отпечаток пальцев. Жестокая память о хватке. Крепкой, мужской рукой, сжимавшей его во время отчаянной борьбы. Боль внутри и этот адский знак снаружи — вот и всё, что осталось от ночного кошмара. Ни свидетелей. Ни улик. Только он и его искалеченная память тела, кричащая о пережитом ужасе громче любых слов.       Под конвоем охранника он вышел в холодный коридор и направился в столовую. Ноги сами несли его, как послушный механизм. В голове не было ни злобы, ни жажды мести, ни мыслей о справедливости. Мысли были просты и ужасны в своей ясности: они могут прийти в любой момент. Ничто не остановит их. Ни стены лазарета, ни присяга врачей.       Он — вещь. Живая, дышащая, чувствующая боль вещь, отданная в их безраздельную власть.       В этот миг ледяная пустота внутри него дрогнула. Но не от жалости к себе. От чего-то иного. От полного, всепоглощающего осознания. Он попал не просто в ад. Он был частью системы, где ад был упорядочен и распределён по рангам. Надзиратели могли творить с ним всё, что заблагорассудится. А такие, как Юнги — Кот — делали вид, что ничего не происходит, а если и происходило, то можно было с этого поиметь свою выгоду. А те, кто выше, либо не видели, либо предпочитали закрывать глаза.       Синяк на запястье пульсировал, сливаясь с болью в горле и внизу живота. Эта физическая боль стала единственным доказательством его существования, единственной связью с реальностью. И его смертным приговором.       Превозмогая слабость, он опустился за стол в столовой, взял в руки ложку и уставился в тарелку. Вокруг кипела жизнь: заключённые ели, смеялись, разговаривали. А он — невидимка. Призрак, помеченный тайными знаками насилия.       Он поднёс ложку ко рту, и взгляд его случайно наткнулся на дальнюю стену, где, прислонившись к ней, с кружкой в руках, стоял Ви. Тот встретился с ним взглядом. И медленно, едва заметно, подмигнул. Знакомый, похотливый жест. «Мы с тобой ещё не закончили. И никогда не закончим».       Чимин опустил глаза в свою баланду. Голода не было. Только пульсирующая боль в теле и леденящее душу осознание: он застрял в вечном настоящем, где каждую ночь кошмар может повториться вновь. Так не съев ни крошки Чимин не поднимая глаз направился на кирпичный завод под равнодушным взглядом надзирателя.

***

      Завод при колонии был адом, воплощённым в пыли и оглушительном лязге. Рыжая, удушающая пелена висела в воздухе, проникая в лёгкие, застилая глаза, окрашивая мир в цвет безнадёжности. Механизмы вопили, конвейерная лента, словно змея, неумолимо ползла, унося сырые кирпичи на растерзание ненасытной печи.       Чимин, чья спина была заклеймена номером 0013, стал бездушной деталью этого чудовищного механизма. Его работа адски проста: выхватывать податливые кирпичи-сырцы из чрева формовочной машины и с мертвенной аккуратностью укладывать на вагонетки. Просто, монотонно, доводя до исступления.       Он работал в тишине, словно похоронил свой голос. Движения медленные, выверенные, выжженные изнутри. Эта каторга притупляла острую агонию души, заменяя невыносимую боль привычной, ноющей усталостью в теле. Но она была бессильна перед пытливыми, жестокими взглядами.       Другие заключённые, призраки в робах, вымазанных глиной, перешёптывались, украдкой кивая в его сторону. Их шёпот тонул в утробном рёве машин, вырываясь наружу лишь исцарапанными обрывками фраз:       — …это тот самый, из карцера…       — …говорят, Кот сам с ним развлекается…       — …да ему уже всё равно, посмотрите, живой мертвец…       — …Ви и ДжейКей его… ну, вы понимаете… не раз…       — …ходячий труп, один лишь номер…       Чимин слышал каждое слово, пронзающее его насквозь, но он не чувствовал боли. Их шёпот — очередная нота в какофонии отчаяния, как гул конвейера, как скрежет металла. Он стал не человеком, а предостережением — живым воплощением полного краха, сломанной куклой, которую не выбросили, а продолжают калечить ради забавы.       Во время короткой передышки, когда приносили воду, к нему робко приблизился Хосок. Маленький, пронырливый, с острым проницательным взглядом. Он давно здесь и знал каждый уголок этого ада, умел выживать, балансируя на грани. Чимин терялся в догадках, зачем тот каждый раз навязывал свое общество.       — Эй, — прошептал Хосок, делая вид, что поправляет рукав робы. — Держись от них подальше. От Ви и ДжейКея. Мне жаль, что ты приглянулся этим ублюдкам. Им интересно, сколько ты ещё протянешь. Для них это всего лишь игра.       Чимин лениво повернул к нему голову. В его глазах, сквозь мутную пелену глиняной пыли, не было ни тени благодарности, ни намёка на интерес. Только мёртвая, пугающая пустота.       — Отвали, — прохрипел он, его горло саднило от пыли и боли.       Хосок не обиделся, только предостерегающе покачал головой.       — Ладно. Но помни: как только они решат, что сломали тебя окончательно, им станет скучно. А когда им скучно… они находят себе новую игрушку. Или ломают старую до конца. Навсегда.       Внутри Чимина что-то болезненно дрогнуло. Что-то тёмное, более обжигающее. Проблеск чего-то кроме всепоглощающей апатии. Не ярость, скорее глухое желание прервать этот гнусный шёпот, этот полный фальши советующий тон, всю эту мерзость вокруг. — Я сказал, отвали, — его голос стал тише, но в нём отчётливо проступила ледяная, смертоносная угроза. — Или хочешь, чтобы я разнёс тебе голову этим кирпичом?       Он не сдвинулся с места, лишь бросил пустой взгляд на гору сырцов рядом. Взгляд, настолько опустошённый и одновременно преисполненный холодной решимости, что Хосок невольно отшатнулся назад. Он поднял руки в примиряющем жесте.       — Ясно. Прости. Не лезть в чужую могилу, да?       И он быстро растворился в толпе заключённых. Чимин вновь уставился на безумный бег конвейера, но в его груди уже клокотала буря. Неопределённая, смутная, но яростная потребность разбить что-нибудь. Прекратить этот невыносимый шум. Прекратить всё.       Перед ужином его на мгновение пустили в туалет при цехе. Грязное помещение сочилось запахом мочи и гнили. Зеркало над ржавой раковиной было испачкано мутными брызгами. Чимин подошёл, чтобы смыть с лица хоть немного пыли. Поднял взгляд и замер.       Из зеркала на него смотрел незнакомец. Останки человека, обтянутые землистой кожей. Под глазами провалы — бездонные, чёрные, как сама смерть. Нелепо отросшие волосы висели грязными, слипшимися сосульками. Но глаза… глаза были невыносимы. Не пустые, как он ожидал. В них зияла выжженная, мертвая пустыня. В них клубилась ненависть, отчаяние и что-то еще — осколочное, безумное, болезненное. В уголке губ запеклась капля крови, которую он не заметил, вероятно, прикусив губу от невыносимого напряжения в работе.       Он видел в зеркале жертву. Истоптанное, униженное существо. Ту самую «игрушку», о которой говорил Хосок. Вещь, которой пользовались Ви и ДжейКей, как им вздумается. Он не мог отвести взгляда. Смотрел, пока дыхание не стало прерывистым, поверхностным. Он не испытывал жалости к этому отражению. Лишь омерзение. И в этом омерзении, в точке кипения ненависти к самому себе, вдруг родилось первое за долгое время жгучее, четкое, невыносимое желание.       Перестать быть этим. Перестать быть тем, кто смотрит из зеркала. Кем бы для этого ни пришлось стать.       После ужина, во время построения, дежурный охранник выдернул его из строя.       — Номер 0013, за мной. На перевязку, — прорычал конвойный.       Его привели в лазарет. Юнги был на удивление в благодушном настроении. Напевал что-то себе под нос, удобно развалившись на одной из коек в палате, разбирая бумаги. Рядом дымилась кружка с кофе.       — А, пациент! — воскликнул он, увидев Чимина, и в голосе не было и следа привычной злобы. Лишь рассеянная, почти добродушная снисходительность, как к надоедливому, но забавному зверьку. — Ну-ка, покажи свою рваную глотку.       Юнги легко поднялся и усадил Чимина на соседнюю койку. На ту самую, где сам Чимин еще ночью лежал без памяти. Врач сменил повязку, движения были быстрыми, профессиональными, и на удивление бережными.       — Заживает. Медленно, но заживает. Тебе повезло, что я хороший врач, — сказал он с какой-то безумной гордостью в голосе. — Другой бы зашил тяп-ляп, и ты бы потом хрипел через эту дыру. А я — аккуратно.       Он выбросил старые бинты, вымыл руки и обернулся к Чимину, который уже поднялся, ожидая, что его поведут обратно в камеру.       — Куда собрался? — удивился Юнги. — Выглядишь, как дохлая кошка. Останешься здесь на ночь. Под наблюдением. Мне за тебя потом отвечать, если сдохнешь по дороге.       Это не было заботой. Это была прихоть. Каприз сытого хищника, довольного собой, который может позволить себе проявить «милосердие» к своей мыши. Или, возможно, у него были свои причины не отпускать Чимина в общую камеру этой ночью. Чимин молча лёг на ту же самую койку, где его нашли утром. Запах лекарств, запах Юнги — кофе, чеснок, формалин — смешались в густую, удушающую смесь.       — Спи, я сегодня тут дежурю, — бросил врач, вновь углубляясь в свои бумаги. — И не храпи. А то выгоню.       Чимин лежал, глядя в потолок. Перед глазами стояло отражение в зеркале. В ушах звучал шепот Хосока: «…когда им скучно… ломают окончательно». А вокруг царила почти зловещая тишина лазарета. Мысль о том, что страшный Кот, которого так боятся, будет здесь этой ночью, дарила призрачную, маленькую надежду на безопасность. Как и тот факт, что его «мучителей» сегодня не было. По крайней мере, Чимин видел только Ви и то днём. На ужине стоял уже другой конвой. Но нельзя было исключать, что Юнги заодно с надзирателями.       В этой тревожной тишине Чимин неосознанно задремал, и его разбудил громкий крик.       — Ты что, совсем охренел?! Я тебе сейчас быстро больничный оформлю! — орал хриплый голос Юнги, - Или думаешь я не знаю что вы с Гуком тут творили? Совсем обнаглели, щенки!       Чимин вскочил и сонно заморгал. От увиденного рот его невольно открылся. Посреди палаты, лицом в пол, лежал Ви, а Юнги, матерясь, заламывал ему руку, прижимая к спине грубым ботинком.       — Чткхкх… — попытался что-то сказать Чимин, но боль в горле оборвала попытку.       — Ты, ещё раз сунешь свои грязные культяпки в лазарет, я тебе их вырву к чёртовой матери, — шипел Юнги. — Ты понял меня?       И он с силой пнул в спину застонавшего Ви.       — Да понял, понял, кот, отпусти, — просипел Ви, — Я ж не знал, что ты тут сегодня торчишь. Всё не злись...       — А тебе знать и не положено, кто ты такой, чтобы я перед тобой отчитывался? — опасно прищурился Юнги и, пнув ещё раз, отпустил руку. — Пошёл на хрен и не попадайся мне на глаза!       — Да не кипятись ты так, — Ви поднялся, разминая плечо и морщась от боли.       — Ким, мать твою, Тэхён! — взревел Юнги. — Я не шучу! Сгинь отсюда сейчас же!       Ви вздрогнул, но спорить не стал и быстро выскочил из палаты под злым взглядом Юнги и растерянным взглядом Чимина.       — А ты — спать, — приказал Юнги, снова усаживаясь за свои бумаги.       Чимин вздрогнул и машинально послушался, откинувшись на койку. Всё-таки интуиция его не обманула, и врач действительно не одобрял подобный разврат в стенах лазарета.       — Спасибо, — тихо прошептал Чимин, закрывая глаза.       Он уже подумал, что Юнги его не услышал, но в тишине палаты раздался тихий шепот:       — Тэхён и Чонгук не плохие ребята, но их эгоизм и гордыня ведут их по тёмному пути. Эти дети слишком заигрались во власть. За все годы ты — первый, кто умудрился заинтересовать сразу обоих. Они не уступят друг другу, но вместо того, чтобы глотки драть, лучше используй их. Поверь, если постараешься, то сможешь из этих дурачков веревки вить. Тут ты или слабый, и тебя все пускают по кругу, или умный и сам находишь выгоду.       — И какая выгода от того, что меня насилуют надзиратели? — просипел Чимин, жмурясь.       — Другие не тронут то, что принадлежит этим двоим. Всё, спи, он не посмеет вернуться.       Чимин издал тихий, полный горечи звук на такую «выгоду», но промолчал. Он ещё долго лежал, обдумывая услышанное. Возможно, в чём-то Юнги и прав, его действительно больше никто не трогал, хотя он и ловил на себе сальные, похотливые взгляды в столовой. И теперь он даже знал истинные имена своих мучителей: Тэхён и Чонгук.       Впервые в этом месте Чимин уснул настолько крепко, что даже увидел сон, воспоминания из счастливого, яркого детства. Как же тогда всё было просто и радостно, теперь же — серые стены и рыжие робы. А в будущем — непроглядная тьма…