Здесь не существует тепла

      С утра, пройдя очередную болезненную перевязку под цепким присмотром конвоя, Чимин отправился на завтрак. Мучителей, чьи лица отпечатались в его памяти, не было видно. У стен стояли другие охранники, их облик казался отстранённым и чужим. К тихо жующему Чимину вновь подсел Хосок, его обычно оживлённый голос зазвучал приглушённо, когда он принялся болтать, пересказывая местные сплетни. Чимин пропускал все эти пустые слова мимо ушей, пока одно упоминание не заставило его вздрогнуть: новая жертва, подселённая вчера в его камеру.       — За что сидит? — голос Чимина, полный внезапно возникшего любопытства, прервал поток слов Хосока.       — Грабёж, группой занимался, — тут же, без тени сомнения, доложил Хосок, словно вся информация была у него на ладони.       Чимин лишь кивнул, удивляясь проницательности и осведомлённости парня. После завтрака, на распределении, его ждала неожиданная новость: его снова направили в швейный цех. На губах сама собой расцвела радостная улыбка. После изнуряющей работы на кирпичном заводе, тихий, тёплый цех казался истинным даром небес. Сидишь себе спокойно, шьёшь, и никаких тяжестей не носишь.       — Мне сказали, чтоб глаз с тебя не спускал, — фыркнул на Чимина старший смены, его слова прозвучали как угроза. — Так что давай без выкрутасов здесь!       Чимин лишь кивнул и сел за привычное место. Он больше не видел смысла в каких-либо выходках. Практика показала, что его достанут даже с того света, бегство было иллюзией. Отпахав смену, Чимин за обедом наконец увидел новенького. Тот выделялся среди безликой, рыжеющей толпы заключённых своим растерянным, испуганным видом. Чимин горько хмыкнул, недавно и он был таким же.       Вторая смена, ужин, перевязка — всё прошло по привычному, унылому сценарию. И вот Чимин уже сидел в камере, поджав ноги, и сверлил взглядом пол. Краем уха он улавливал возбуждённые разговоры сокамерников: они травили анекдоты, хохоча так, что, казалось, будто трясётся вся тюрьма. Новенький был размещён на койке над Чимином. Он сидел там тихо, как мышка, словно пытаясь стать невидимкой.       Дождавшись отбоя, Чимин тут же провалился в сон, зная, что сегодня на смене нет ни Чонгука, известного как ДжейКей, ни Тэхёна, прозванного Ви. Он спал спокойно. Но из тёплых, блаженных снов Чимина выдернул резкий шум, а точнее — сдавленный, полный ужаса писк. Не успел он открыть глаза, как его кто-то с силой толкнул, выбив руку с кровати. Инстинкт сработал молниеносно: парень вскочил, вжимаясь в стену, пытаясь понять, что же происходит. Свет от коридорных ламп был тусклым, но всё же позволял разглядеть толпу, обступившую его кровать.       — Не хотел, прости, — буркнул тот, кто, видимо, и толкнул Чимина.       Чимин испуганно ойкнул, услышав глухое мычание. Покрутив головой, он вдруг понял, что вся эта свора мужчин собралась здесь не из-за него. Они стащили новенького с верхней койки и теперь тащили брыкающегося, полного ужаса паренька к столу. Чимин, дрожа от страха, смотрел, как четверо мужчин раздевают новенького. Как тот отчаянно пытается сопротивляться, как пытается кричать, но может лишь мычать в грубую ладонь, зажимающую ему рот.       Чимин едва не дёрнулся на помощь, но тут же замер. В голове набатом билась одна мысль: «Влезу – и меня так же нагнут. Силы явно не равны». Невольно вспомнились слова Юнги, сказанные в лазарете, что его не трогают из-за Ви и ДжейКея. Он их собственность.       «Другие не тронут то, что принадлежит этим двоим».       Собственность. Слово обожгло. Но именно оно сейчас было его щитом. Если он останется в стороне, они не тронут. Если встрянет — нарушит негласный закон, и тогда его сломают заново, уже без всяких правил. Он закрыл глаза, но картинка стояла перед ними: как стаскивают парня с верхней койки, как тот брыкается, как его руки заламывают за спину, как стягивают робу. Чимин закусил губу до крови, чувствуя солёный вкус. Слёзы текли по щекам, но он не издал ни звука, лишь лежал, прижавшись лицом к холодной стене. Его ладони плотно закрывали уши, но звуки всё равно прорывались, искажённые, они врезались в сознание, словно осколки стекла. Сдавленные всхлипы, глухие удары, злое, торопливое дыхание. Мужские голоса, перебивающие друг друга, пошлые шутки, приказы. И над всем этим — безнадёжное, животное мычание новенького, который не мог даже закричать.       Всё кончилось быстро. Или медленно — время потеряло смысл. Дверь камеры лязгнула, кто-то вышел. Остальные разбрелись по своим нарам, перебрасываясь короткими, удовлетворёнными фразами. А потом над камерой повисла тишина. Тяжёлая, липкая, наполненная запахом пота и страха. Чимин осторожно убрал руки от ушей, убеждаясь — тишина. Он не слышал даже всхлипов. Только собственное сердце, колотившееся где-то в горле.       Он рискнул повернуть голову. Новенький лежал на столе, скрючившись, лицом вниз. Его роба была разорвана, одна штанина спущена, обнажая бледную, дрожащую ногу. Он не плакал. Он просто лежал, сотрясаясь мелкой дрожью, и молчал.       Чимин смотрел на него и видел себя. Себя, лежащего на железной койке карцера, в грязи и сперме, ревущего в пустоту. Себя, пытающегося отмыться ледяной водой и мечтающего умереть. Себя, которого использовали и бросили.       Чимин медленно, бесшумно сполз с нар. Сделал шаг к столу. Новенький вздрогнул, услышав движение, и попытался съёжиться ещё сильнее, закрывая голову руками.       — Тихо, — прошептал Чимин. — Я не трону.       Он стянул с верхней койки тощее одеяло и накинул его на парня. Тот дёрнулся, потом замер, поняв, что его не трогают.       — Иди на место, — так же шёпотом сказал Чимин. — Ничего уже не поделать.       Новенький не ответил. Он медленно, с трудом сполз со стола и, придерживая разорванную робу, побрёл к своей койке. Чимин помог ему забраться наверх, подавая руку. Пальцы парня были ледяными и дрожали. Он забрался, свернулся калачиком, натянув одеяло до самого носа, и затих.       Чимин вернулся на свою койку, лёг, уставившись в потолок. Спать он больше не мог. Мысли крутились по замкнутому кругу: «Почему я не вмешался? Почему просто лежал? Я же знаю, каково это. Я мог хотя бы попытаться. Закричать. Позвать охрану. Сделать хоть что-то».       Но он знал ответ. Страх. Не животный страх перед болью — он, кажется, уже привык к боли. Страх перед тем, что его снова сделают вещью. Что в этот раз насильников больше, чем два, они рядом и смогут это повторить. И будут повторять, пока он не перестанет существовать. Он выбрал себя. И это знание жгло изнутри сильнее, чем любой синяк или даже рана на шее.

***

      Чимин не спал. Когда камеру открыли и пришло время утреней зарядки, он поднялся первым, не глядя наверх, где под одеялом всё ещё лежал новенький. Тот не шелохнулся даже, когда прозвучала команда «Подъём». Чимин бросил на него мимолётный взгляд, но не стал тревожить.       На завтраке в столовой гудела какофония звуков. Привычная утренняя суматоха — грохот мисок, россыпь голосов. Чимин набрал свою порцию, уселся на своё обычное место в углу и уставился в тарелку. Аппетит покинул его. Он чертил ложкой по жиже, не поднося её ко рту.       — Эй, — спасительный голос вырвал его из ступора. Хосок, как всегда скользящий незаметно, занял место рядом. — Ты чего такой хмурый? Не выспался, что ли?       Чимин медленно повернул к нему голову. В его взгляде была тяжесть.       — Новенького… того, что ко мне в камеру подселили… сегодня ночью…       — А, — Хосок понимающе кивнул, отхлебнул чаю. — Дошёл черёд. Судьба всех новичков. Первые дни — самые опасные. Пока не определят, чей ты. Или чья, — добавил он с кривой усмешкой.       Чимин сжал ложку так, что костяшки побелели.       — Почему меня… тогда не тронули? В первый день?       Хосок посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В его глазах промелькнуло что-то, похожее на жалость, но тут же исчезло, сменившись циничной отстранённостью.       — А ты не знаешь? — он понизил голос. — Тебе дали время. Дня три. Была жалость. Про мать твою узнали, что она… ну, сам знаешь. Думали, может, не выживешь вообще. А потом… — он сделал паузу, обводя взглядом столовую, — потом Ви пришёл. Сказал всем, что ты — его. И ДжейКея, значит, тоже. Их двоих все боятся. Так что ты… под защитой. В кавычках, конечно.       Чимин почувствовал, как внутри всё перевернулось. «Под защитой». Значит, слова Юнги были правдой. Его не трогали не потому, что он человек, а потому, что он — вещь, принадлежащая двум надзирателям. Отмеченная. Чужая собственность, на которую никто не посмеет посягнуть.       — И поэтому я просто лежал покорно и слушал, как насилуют пацана, — медленно, с ледяной чёткостью произнёс Чимин, уставившись в стену. — Потому что я «под защитой».       — А что бы ты сделал? — Хосок усмехнулся. — Влез бы — и тебя бы так же. Сначала они бы его кончили, потом за тебя взялись. Им плевать, чей ты, если лезешь не в своё дело. А твои «хозяева» потом бы разбирались. Тебе от этого легче не стало бы.       Чимин промолчал. Он вспомнил ту ночь. Четверо. Потом ещё двое подошли. Шестеро. Он ничего не мог сделать. Он был слаб, истощён, разбит. Против шести здоровых мужчин. Он просто не смог бы выстоять.       — Я трус, — тихо сказал он скорее себе, чем Хосоку.       — Ты жив, — поправил Хосок. — В этом месте это одно и то же.       Он поднялся, собираясь уходить, но Чимин вдруг спросил, глядя ему прямо в глаза:       — А как это — получать удовольствие от такой жизни?       Хосок замер, удивлённо подняв бровь.       — Ты в своём уме?       — Мне Кот сказал, — Чимин говорил медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — Сказал, что… можно получать удовольствие от того, что есть. Что это единственный способ выжить. Я не понимал тогда. Теперь… — он запнулся, чувствуя, как слова застревали в горле. — Теперь думаю. Если я всё равно их собственность. Если меня всё равно будут использовать… может, перестать ныть и начать… использовать их? Получать что-то взамен?       Хосок долго смотрел на него. Потом медленно опустился обратно на скамью, приблизился почти к самому лицу Чимина.       — Слушай меня, мальчик, — голос его стал серьёзным, почти злым. — Ты сейчас говоришь ужасные вещи. Играть в такие игры — это не значит «получать удовольствие». Это значит — стать таким же, как они. Или сдохнуть, когда поймут, что ты манипулируешь. Ты видел, что происходит с теми, кто кусается?       Чимин молчал, но в его глазах, в этих выжженных, пустых глазах, вдруг мелькнуло что-то новое. Не надежда. Не ярость. Холодный, расчётливый блеск.       — А что мне терять? — тихо спросил он. — Матери нет. Свободы нет. Достоинства нет. Даже смерти мне не дали. Я — пустое место. Но если я пустое место, то… могу стать чем угодно. Даже тем, чего они не ждут.       Хосок отодвинулся, глядя на него с новым, почти испуганным любопытством.       — Ты псих, — констатировал он, но в голосе не было насмешки. — Настоящий псих. Знаешь, что сказал про тебя Кот? «В этом парне есть стержень. Сломанный, кривой, но есть». Я не понял тогда. Теперь начинаю понимать.       Он встал, похлопал Чимина по плечу.       — Будь осторожен, 0013-й. В этой игре ставки высоки. И, если уж решил играть… не будь пешкой. Иначе сожрут.       Чимин остался сидеть, глядя в остывшую баланду. Он вспоминал ночь, когда лежал на столе в лазарете, слушая, как Юнги переговаривается с начальником. Вспоминал синяки на запястье, боль в горле, вкус собственной крови. Вспоминал, как смотрел в зеркало и видел там сломанную, жалкую вещь.       Он больше не хотел быть вещью.       Он не знал, как именно, но он начал понимать, что путь к тому, чтобы перестать быть жертвой, лежит не через силу — её у него не было. И не через смерть — ему не дали умереть. Может, через хитрость. Через то, чтобы стать тем, кого нельзя просто взять и сломать. Даже если для этого придётся сломать себя окончательно. Как там говорят? Ломаное потом крепче?       Он медленно поднялся и понёс миску на сдачу. В его походке, в опущенных плечах всё ещё была сломленность, но в глазах — в этих глазах, которые ещё вчера были абсолютно пустыми — теперь горел маленький, холодный огонёк. Не жизни. Решимости. Той самой, которую Юнги назвал «кривым стержнем».

***

      Вечер окутал камеру тяжёлой, удушливой пеленой. Когда Чимина, после болезненной перевязки, вернули обратно, новенький уже успел сжаться в комок на своей верхней койке. Его страх витал в воздухе, сковывая даже дыхание. Остальные заключённые, те самые, что ещё ночью обрушились на него стаей, теперь вели себя так, будто ничего не произошло: перебрасывались грубыми шутками, дымились самокрутки, разносился их едкий смех.       — О, пряник, иди сюда! — окликнул Чимина заключенный с узором паука на шее.       Он был здесь старшим, бесспорным лидером. Остальные смотрели на него заискивающе и с почтительностью, готовые исполнить любое его желание. Обращение «пряник», услышанное Чимином, обожгло — это прозвище ему дал Ви во время того ужаса. Сердце сжалось от боли. Как этот «паук» его узнал? Охваченный страхом перед неминуемым наказанием, Чимин, еле дыша, подошёл к сборищу.       — Смотри, — «паук» ткнул почерневшим, отросшим ногтем в страницу развернутого журнала с голыми женщинами. — Как тебе её сиськи?       Чимин, не в силах сдержать отвращения, закатил глаза. Громкий, заливистый хохот остальных сокамерников эхом отдался в его голове.       — Неинтересно, — тихо произнёс он, поворачиваясь к своей койке.       — Ну да, тебе-то лучше хуй, чем сисяндры, — донеслось вслед пронзительным, тоненьким голоском одного из "подпевал" паука.       Чимин промолчал, лишь невольно содрогнувшись. Он лёг на свою шконку, подтянув колени к груди. Сон не шёл. Он ждал. Не ночного кошмара — к нему он был готов. Он ждал момента, когда сможет испытать свою новую, пугающую теорию. Что, если не сопротивляться перед Ви и ДжейКеем? Что, если позволить им делать всё, что пожелают, но при этом… остаться собой? Или даже извлечь из этого то, что нужно ему самому?       Мысль была грязной, извращённой, и она сама пугала его до глубины души. Но она появилась. И он знал: чтобы выжить в этом аду, придётся испачкаться. По-настоящему. До конца.       Он закрыл глаза, позволяя этой мысли зреть, набирать силу, превращаясь из отвратительной фантазии в холодный, расчётливый план.       Вскоре после отбоя он услышал, как с верхней койки вновь стащили новенького. Слышал его приглушённые всхлипы, перемежающиеся с мерзкими звуками насилия. Чимин не обернулся. Он не мог помочь. Не сейчас. Может, и никогда. Но он мог спасти хотя бы одного человека из этого ада. Себя. И если для этого придётся стать чудовищем — что ж, значит, так тому и быть.