Здесь не существует тепла

      Чонгук втолкнул Чимина в лазарет, не постучав. Тот споткнулся о порог, но удержался, вцепившись в косяк. Разбитая губа кровила, под глазом расцветал багровый синяк, но в остальном он был цел — если не считать раздробленного внутри, того, что уже давно не подлежало никакому ремонту.       Юнги сидел за столом, перелистывая какие-то документы. Он поднял голову, услышав, как хлопнула дверь в кабинет. Едва Кот рассмотрел посетителей, его лицо исказилось такой гримасой отвращения, что казалось, он просто придушит вошедших.       — Вы надо мной издеваетесь? — взревел он, вскакивая. — Устроили мне тут приёмный покой городской больницы! Я — военный хирург, чёрт вас дери, а не фельдшер скорой!       — Да не кипятись, тут важно. Посмотри его, — Чонгук толкнул Чимина к центру кабинета.       Юнги подскочил к Чимину, вцепился в подбородок, резко поворачивая голову к свету. Пальцы его были жёсткими, профессиональными, но безжалостными.       — Губа разбита, скула ушиблена, зрачки в норме, сотрясения нет, — он отпустил Чимина, словно тот был грязной ветошью. — Здесь лечить нечего! Холод приложи — и всё! Синяк сам сойдет!       — Он в драке пострадал, — начал было упрямиться Чонгук, но Юнги перебил его, развернувшись к нему всем корпусом.       — Ты издеваешься?! Не привести ли тебе реально пострадавших? — Юнги топнул ногой от возмущения. — На перевязку горла придёт — тогда и посмотрю. А сейчас — вон! Нечего здесь место занимать.       Чонгук сжал челюсти, но промолчал. Юнги был единственным человеком в колонии, перед которым умолкали даже надзиратели. Кот умел играть вдолгую, и его слово на медицинских комиссиях значило больше, чем чьи-либо показания.       Чимин, всё это время молчавший, вдруг подал голос. Тихий, хриплый, с ноткой чего-то странного — быть может, иронии, а может, той самой сломанной лёгкости, что рождается, когда терять больше нечего.       — А шоколадку можно? — спросил он, глядя на Юнги с выражением, которое трудно было назвать улыбкой, но что-то похожее на неё искривило уголок рта. — Чтобы не болело. Мне мама всегда давала, когда я ударялся.       В лазарете повисла звенящая тишина. Чонгук уставился на Чимина с растерянным недоумением, явно не ожидая такой дерзости. Юнги замер с бумагой в руке, медленно обернулся и уставился на него тяжёлым, изучающим взглядом. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Чимин не отводил глаз. В его взгляде не было вызова, не было мольбы. Была какая-то странная, почти детская прямота, которая в этих стенах выглядела совершенно безумно. А Юнги вдруг усмехнулся и бросил быстрый взгляд на застывшего Чонгука.       — Шоколадку ему, видите ли, — пробормотал Кот, отворачиваясь к своим бумагам. — Тут бы выжить, а он про шоколадки. Иди уже, придурок. И больше в драки не лезь — мне этой бумажной волокитой заниматься надоело.       Чонгук молча схватил Чимина за плечо и вытолкнул из лазарета. Но уже в коридоре, когда они шли обратно в камеру, он бросил на него быстрый, оценивающий взгляд. Этот парень определённо был не в себе. Но в этом безумии было что-то… завораживающее.

***

      Утро началось как обычно — подъём, построение, обязательная зарядка на стылом, вытоптанном плацу. Чимин стоял в строю, выполняя движения автоматически, словно заводная кукла. Губа распухла, под глазом красовался фиолетовый синяк, но это были мелочи. Он привык к боли. Она стала его верным спутником, почти другом.       Он думал о вчерашнем. О своей глупой просьбе про шоколадку. Просто вдруг так захотелось проверить теорию Юнги, что ничего лучше в голову не пришло. Правда, судя по улыбке, медик раскусил его игру, в отличие от Чонгука.       Зарядка закончилась. Команда «Завтрак» рассеяла строй, заключённые потянулись в столовую. Чимин уже сделал шаг, когда кто-то поравнялся с ним, почти касаясь плечом. Он напрягся, ожидая удара или толчка, но вместо этого почувствовал, как чья-то рука быстро, неуловимым движением скользнула в карман его робы.       Он замер, поворачивая голову.       Рядом, уже отстраняясь, шёл Тэхён. Он был в форме, хотя Чимин точно знал, что его смена закончилась. Ви шёл с лицом, которое ничего не выражало. Только в глазах — в этих красивых, опасных глазах — мелькнуло что-то. Искра. Или насмешка. Или что-то более сложное, что Чимин не мог разобрать.       Тэхён чуть наклонил голову, и его губы тронула едва заметная улыбка. А потом он быстро, одними глазами, указал вниз — на карман Чимина. И так же быстро отвернулся, сделав шаг в сторону, и уже официальным, громким голосом скомандовал:       — В столовую, шагом марш!       Чимин двинулся вместе с потоком, рука машинально скользнула в карман. Пальцы нащупали что-то твёрдое, прямоугольное, завёрнутое в фольгу.       Сердце пропустило удар.       Он не достал это. Не сейчас. Он шёл, чувствуя, как этот маленький предмет тяжелеет в кармане с каждым шагом, как греет сквозь грубую ткань. В голове гудело, мысли путались. Быстро завернув в туалет, он заперся в кабинке и достал на свет предмет. Шоколадка. Обычная, молочная, в золотистой фольге. На лице невольно расползлась улыбка, а душа наполнилась детским, непорочным счастьем.       Весь день несчастная плитка шоколада грела его в кармане, а редкая, робкая улыбка играла на губах. Чимин ждал. Не ночи — он ждал момента, когда сможет съесть оставшуюся шоколадку, не привлекая внимания. В камере всегда были глаза. Всегда кто-то смотрел.       Он дождался часа, когда сокамерники, измученные дневной сменой, провалились в тяжёлый, храпящий сон. Новичок на верхней койке давно затих, свернувшись калачиком под одеялом. Только где-то в конце коридора слышались шаги сменявшегося караула.       Чимин медленно, бесшумно вытащил из-под матраса, куда спрятал своё сокровище, поскольку на ночь снял куртку с карманами, мятую фольгу. Пальцы дрожали — не от страха, от предвкушения. Он развернул её осторожно, чтобы не шуршать, и отломил маленький кусочек. На языке растаяла сладость, и мир снова на секунду стал другим. Он закрыл глаза, позволяя этому чувству растянуться, задержаться, впитаться в пустоту внутри.       Он не знал, сколько прошло времени — минута, пять. Он просто сидел, сжимая в пальцах оставшуюся половину шоколадки, и пытался запомнить это ощущение. Ощущение чего-то, что не было болью. Не было страхом. Не было унижением.       — Сладко живёшь.       Голос прозвучал тихо, почти ласково, но Чимин вздрогнул всем телом. Он поднял голову. «Паук» — тот самый, с татуировкой на шее, которая в полумраке казалась живой — сидел на своей койке, свесив ноги, и смотрел на него. В его глазах не было агрессии. Только холодное, оценивающее любопытство.       — Не спится? — спросил Чимин, сжимая оставшийся кусок в кулак.       — Спать — это для слабаков, — «Паук» сполз с нар бесшумно, как его тёзка, и через секунду уже сидел рядом с Чимином, почти вплотную. Запахло дешёвым табаком и потом. — А ты, смотрю, развёл своих покровителей. Шоколадками балуют.       Чимин промолчал, сжимая кулак.       — Сделай кое-что для меня, — голос «Паука» стал ещё тише, почти шёпотом. — Достань мне пару кубиков сахара.       — Зачем? — спросил Чимин, хотя уже знал ответ. Сахар в колонии был валютой. Из него гнали самогон, меняли на сигареты, на информацию.       — Тебе-то какая разница? — «Паук» усмехнулся, и в усмешке его мелькнуло что-то хищное. — А взамен… я могу тебе кое-что дать. Защиту, например. Не вечно же твои надзиратели будут рядом. А в камере свои законы.       Чимин посмотрел на него. На татуировку, которая тянулась от уха к ключице. На пальцы, испещрённые наколками. На глаза, в которых не было ни жалости, ни честности.       — Нет, — сказал он тихо, но твёрдо.       «Паук» замер. В камере повисла напряжённая тишина. Чимин чувствовал, как остальные сокамерники, притворявшиеся спящими, навострили уши.       — Ты подумай, — голос «Паука» стал на тон холоднее. — Отказать мне — не самая умная идея. У тебя тут… не так много друзей.       — У меня их нет вообще, — ответил Чимин, и в голосе его прозвучало что-то, что заставило «Паука» прищуриться. — Поэтому мне нечего терять. А если ты тронешь меня — твои проблемы будут не со мной. Ты знаешь, с кем.       Он не произнёс имён. Не нужно было. В камере и так все знали, чья собственность 0013-й. «Паук» смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно поднялся, усмехнувшись уже по-другому — без угрозы, скорее с неожиданным уважением.       — Стержень есть, — бросил он, возвращаясь на свою койку. — Жалко, что сломанный. Из такого мог бы выйти толк.       Чимин дождался, пока «Паук» улёгся, и только тогда разжал кулак. Шоколад оплавился от тепла его ладони. Он спешно слизал сладость с пальцев, вот только шоколадка больше не приносила радости. Только горечь расползалась где-то под рёбрами.

***

      Колония, укрытая от шумной суеты больших городов, прижималась к высоким стенам, оплетённым колючей проволокой, словно к защитной броне. Недалеко от неё виднелись дома совсем маленького поселения. Там в основном жили те, кто работал в колонии, и их семьи. Там же имели квартиры и Тэхён с Чонгуком. Они, выбив себе квадратные метры по соседству, обнаглев, поставили общую дверь в подъезде. Таким образом из двух двухкомнатных квартир парни самостоятельно соорудили одну общую, с двумя спальнями, залом и просторным кабинетом, которым, к слову, совсем и не пользовались.       Когда их, юных и дерзких, привёл в колонию Юнги в роли надзирателей, их встречали настороженностью, их пытались продавить, возвести в ранг принеси-подай. Но они, словно дикие звери, в первые же дни показали свою натуру, устроив несколько драк не только с заключёнными, но и с надзирателями. Теми, кто хотел самоутвердится за счёт юнцов. Чонгук и Тэхён стремительно стали самыми опасными в колонии, уступая только начальнику Намджуну. Но и его эти двое периодически не слушались, творя, что хотят. Лишь Юнги удерживал эту безумную парочку. Мало кто знал, что их судьбы сплелись в детстве, под одной крышей детского дома. И когда Юнги нашёл свой «теплый уголок», он позвал за собой и младших, только что вернувшихся из армии. Надзирательская служба дарила Тэхёну и Чонгуку сладкое ощущение власти: щедрое жалование, лёгкий график и, главное, почти безграничную свободу действий. Идеально!       — Ты совсем с ума сошёл? — Чонгук стоял у окна в гостиной, его взгляд, словно острый осколок льда, впивался в Тэхёна. — Шоколадку? Ему? Зачем?       Тэхен, небрежно устроившись на подоконнике, лениво вращал в пальцах незажжённую сигарету, полное спокойствие, граничащее со скукой, окутывало его.       — Ты сам сказал, что Он попросил.       — И что теперь? — Чонгук подошёл ближе, его тень поглотила Тэхёна. — Мы же договорились. Игрушка. Полный контроль. А ты… ты начинаешь его баловать.       Тэхён поднял голову, и в глубине его глаз вспыхнул холодный, хищный огонёк.       — Баловать? — переспросил он тихо. — Я дал ему кусок шоколада. Это не нежность. Это… инвестиция. В игрушку, которая, возможно, стоит куда больше, чем мы предполагали.       — О чём ты? — Чонгук нахмурился.       — Сам подумай, — Тэхён выпустил едва заметный дымок, наблюдая, как тот тает в воздухе. — Он принял правила игры. И теперь учится играть. А такие игрушки… они куда интереснее. И опаснее. Держать их на коротком поводке нельзя. Нужно иногда отпускать. Немного. Чтобы потом затянуть потуже.       Чонгук молчал. Затем подошёл к столу, взял пачку сигарет, закурил. Дым тут же устремился в открытое окно.       — Ты уверен, что знаешь, что делаешь?       — Нет, — улыбнулся Тэхён, и в этой улыбке было что-то хищное, предвкушающее. — Но так даже интереснее. А тебе разве нет?       — Знаешь, — вздохнул Чонгук, затягиваясь, — мы ведь с тобой вместе с пелёнок, а порой мне кажется, что я тебя совершенно не знаю.       — Я и сам себя не знаю, — хохотнул Тэхён. — Но это не значит, что мои действия неверны. Да и подумаешь, шоколад…       — Не боишься, что, начав с малого, наша «игрушка» оборзеет? — Чонгук вопросительно поднял бровь. — И что тогда? Просто выбросить?       — Посмотрим.       — Тэ, я не хочу его терять. Я не знаю, что со мной не так, но, чёрт возьми, — Чонгук откинул волосы, — его улыбка не выходит из головы. Как и он сам. Блядь!       Тэхён промолчал, прищурившись. Ему нечего было добавить, ведь он сам оказался в такой же ловушке. Они и раньше делили «игрушки», не раз и не два… но этот, номер 0013, был особенным. Тэхён не потерял к нему интереса, как это случалось обычно. Наоборот! И тот секс в душе… Тэхён не брал в рот уже лет пять, а тут сам захотел сделать приятное. Показать мальчишке, что он может получать удовольствие, что он не только жертва.       — Мне это не нравится, — вздохнул Чонгук. — Это может плохо кончиться для меня. Для нас…       — Посмотрим, — Тэхён затушил сигарету. — Пока что он просто мальчик, который любит шоколад. А завтра… завтра будет новый день.       Он ушёл в свою спальню оставив после себя лишь сизый дым и недосказанные слова. А где-то в камере, в непроглядной темноте, Чимин лежал на нарах, ощущая под матрасом смятую золотую фольгу. И впервые за долгое время он ждал утра не со страхом, а с чем-то, что смутно напоминало… любопытство.

***

      Два следующих дня проплыли в зыбкой, непривычной тишине. Чимин, словно призрак, мелькал в швейном цехе, его пальцы порхали над машиной, вплетая в ткань новые нити судьбы. Никто не смел его тронуть. «Паук» в камере замер, исчерпав запасы яда, перестал давить. Хосок, проскальзывая в столовой на соседнее место, ронял обрывки сплетен, но слова его тонули в бездонном колодце мыслей Чимина.       Он думал. Думал о золотой фольге, притаившейся под матрасом, как бесценный секрет. О взгляде Тэхёна — как росчерк молнии, опаливший душу. О том, как Чонгук, рыча, словно раненый зверь, защищал его в драке, не давая чужим коснуться. В нем зарождалось новое, пугающее осознание: он стал для них чем-то большим, чем просто игрушка. Стал… Собственностью? Сокровищем, которое ревниво оберегают от любых посягательств?       Он ждал. Чего — не знал, но чувствовал: это лишь затишье перед неизбежной бурей. И вот, его разбудил луч фонарика, которым кто-то нарочно посветил в глаза, и рука, зажавшая рот.       — Тихо, — прошипел голос. Тэхён. — Выходи.       Чимин не сопротивлялся. Сопротивление давно стало бессмысленным. За эти дни он научился беречь силы, не тратить их на то, что изменить нельзя. Он скользнул с нар, натянул куртку от робы, шагнул в полумрак коридора. Тэхён шёл впереди, не оборачиваясь. Чимин следовал за ним, ощущая, как холодный воздух коридора пронизывает тонкую ткань, словно прикосновение льда. Они свернули туда же, куда в первый раз притащил его Тэхён — в подсобку, пахнущую хлоркой и сыростью, словно сама затхлость мира.       Дверь распахнулась. Внутри, прислонившись к стене, стоял Чонгук. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня, но тёмные глаза следили за каждым движением Чимина, словно два бездонных омута.       Дверь щёлкнула, замок заперт.       Чимин остановился посреди комнаты, не зная, куда себя деть. Он не дрожал. Дрожь давно покинула его в их присутствии. Внутри была лишь та самая пустота, которая в последние дни начала наполняться чем-то новым — твёрдым, острым, словно зарождающаяся броня.       — Садись, — Тэхён кивнул на перевернутый ящик в центре.       Чимин сел. Молча. Ждал.       Чонгук отлепился от стены, шагнул вперёд. Навис, заслоняя тусклый свет лампочки. Его тень поглотила Чимина целиком, словно ночь, накрывающая землю.       — Шоколадку съел? — спросил он вдруг. Голос был низким, лишённым прежней насмешки, словно голос из глубины земли.       Чимин поднял глаза, встретился с этим тяжёлым взглядом, но не отвёл свой.       — Съел.       — И как?       — Вкусно было, — ответил Чимин, и в его голосе вдруг прорезалась та самая странная, сломанная лёгкость, она появилась в лазарете, когда он просил шоколадку. — Давно сладкого не ел. Спасибо.       Тэхён, стоявший у двери, тихо хмыкнул. Чонгук не улыбнулся. Он смотрел на Чимина сверху вниз, и в этом взгляде было что-то тяжёлое, почти мучительное, словно бремя всего мира.       — Ты знаешь, зачем мы тебя позвали? — спросил он.       — Догадываюсь, — Чимин не опустил глаза. Он смотрел прямо на Чонгука, и в его пустоте вдруг что-то шевельнулось. То самое, что тлело там последние дни. — Вы хотите снова поиметь меня.       Тишина. Тэхён перестал усмехаться. Чонгук медленно выдохнул, и в этом выдохе было явно слышно напряжение, словно натянутая струна.       — Ты изменился, — сказал Чонгук, и это было не вопросом.       — Я перестал бояться, — ответил Чимин. — Или перестал видеть смысл в страхе. Не знаю. Может, и то, и другое.       Чонгук опустился перед ним на корточки, оказавшись на одном уровне. Его лицо было совсем близко — в полумраке Чимин видел каждую черточку, каждую тень под глазами. Чонгук был уставшим, это было видно по погасшим глазам. Там, где обычно плескалась пустота или жестокость, сейчас разливалось нечто иное, похожее на тень отчаяния.       — Ты не боишься нас? — спросил он тихо.       — Боюсь, — честно сказал Чимин. — Но не так, как раньше. Раньше я боялся боли, унижения, смерти. А теперь… теперь я знаю, что всё это уже было. И я не умер.       Чонгук хмыкнул и неожиданно подался вперёд, впиваясь в губы агрессивным поцелуем. Чимин от неожиданности ахнул, и язык Чонгука проворно заполнил его рот. Чимин почувствовал, как Тэхён обнял его со спины и игриво прикусил загривок. Чья-та рука беспрепятственно скользнула в штаны Чимина, и начала мягко поглаживать его член. Эти прикосновения были приятны, и Чимин невольно возбуждался. Он просто сидел на несчастном ящике, опустив руки, принимая ласку.       — Поработай ротиком, милашик, — прошелестел Чонгук, оторвавшись от губ и встав.       Его ширинка оказалась аккурат напротив покрасневших губ. Чимин трясущимися руками стянул с Чонгука штаны вместе с бельем до колен. В голове не появилось неприязни, он просто провёл руками по полувставшему члену и, подавшись вперёд, добровольно взял головку в рот, посасывая.       «Мне везет, что они симпатичные и хотя бы следят за гигиеной», — вяло подумал Чимин, делая поступательные движения головой и помогая руками.       Тэхён в это время, а это оказался именно он, продолжал лениво надрачивать член парня, покусывая шею. И это было приятно, по телу Чимина табуном скакали мурашки. Чонгук глухо стонал и сам подавался вперёд бёдрами, проталкиваясь глубже. Чимин закашлялся, подавившись, и Чонгук резко отступил, позволяя ему откашляться. Сморгнув набежавшие слёзы, Чимин сам снова насадился на орган, беря на свой максимум.       — Старательный пряничек, смирившаяся игрушка, ты прекрасен в своей покорности, — нашептывал Тэхён, лаская то ухо, то шею, и увеличивая темп руки.       Чимин невольно застонал, пуская вибрацию по члену. Живот скручивало в преддверии оргазма. От поступающего удовольствия Чимин и сам не заметил, как начал активнее сосать, напрягая губы. Он зажмурился до мушек перед глазами и кончил на длинные пальцы Тэхёна. Сам того не ожидая, насадившись на член до самого горла и сдавил его бархатными стенками головку. Чонгук обильно кончил с глухим рычанием и отступил. Чимин хоть и пытался проглотить, но в последний момент его скрутило отвращением, и его стошнило прямо под ноги разомлевшему Чонгуку.       — Оу, пряничек, на, пей, — Тэхён сунул кашляющему Чимину бутылку воды.       Пока тот жадно пил, Тэхён встал перед ним и достал полностью эрегированный член.       — Это будет быстро, — предупредил Тэхён, и стоило Чимину убрать горлышко бутылки, как тот толкнулся багровой головкой тому в рот.       Тэхён не соврал, он двигался быстро, сам дрожа от подступающего оргазма. Чимин зажмурился и замер, держа рот широко, насколько мог, открытым. Пара минут — и теплая сперма испачкала его губы и щёку.       — Умойся, пряничек, и обратно спать, — Тэхён неожиданно ласково погладил Чимина по голове и протянул тому бутылку с водой.       Умывшись и прополоскав рот, Чимин поднялся с ящика. Прошёл между надзирателями к двери. У порога остановился, обернулся. Они стояли в полумраке подсобки, двое надзирателей, которые держали в страхе всю колонию.       — У вас есть ещё шоколад? — спросил он. — А то тот я уже съел.       Тишина. А потом Тэхён рассмеялся. Коротко, хрипло, но искренне. Чонгук не улыбнулся, но в его глазах мелькнуло что-то, что можно было принять за улыбку, если очень захотеть.       — Иди спать, 0013-й, — сказал Чонгук, открывая дверь. — Шоколад будет. Заслужил.       Чимин вышел в коридор. Шёл обратно в камеру, чувствуя на спине взгляд Чонгука, сопровождающий его. Он не знал, как долго продлится это странное перемирие. Не знал, кем он становится — жертвой, игрушкой, или кем-то ещё. Но он знал одно: впервые за долгое время он не просто ждал следующего удара. Он ждал завтрашнего дня. И это было больше, чем у него было всё это время.       В камере он лёг на свою койку, повернувшись к стене. Под матрасом лежала пустая золотая фольга. Он сунул руку, коснулся её, и уснул с этим прикосновением.