"10"
17 апреля 2026 г., 16:33
Встречи стали регулярными. Как расписание, как приём пищи, как работа в швейном цехе. Два, иногда три раза в неделю. Чонгук приходил за ним в камеру после отбоя, или Тэхён поджидал в коридоре после ужина. Иногда они брали его вдвоём, иногда по очереди. Чимин перестал считать. В подсобке с запахом хлорки, в пустом душевом блоке — его зажимали везде. Чимин научился различать их даже с закрытыми глазами, мог сказать, кто его целует, кто ласкает.
Его демоны были разными как день и ночь, но замечательно дополняли друг друга. Чонгук обычно действовал медленно, плавно, почти торжественно. Он целовал Чимина до того, как брать, и после того, как заканчивал. Его пальцы, такие грубые в драке, на теле Чимина становились почти нежными.
Тэхён был другим. Быстрым, жадным, с холодным взглядом, который нагревался только в самый последний момент. Он целовал дико. Он брал быстро. Но после — всегда после — он гладил Чимина по голове, поправлял воротник робы, застёгивал пуговицы, которые сам расстегнул. Как будто упаковывал вещь обратно в коробку. Аккуратно. Чтобы не повредить.
Чимин научился отключаться, не думать и просто получать удовольствие. В нужный момент он отпускал сознание, позволяя телу действовать автономно. И после запрещал себе даже думать о произошедшем. О том, как он стонал, как выгибался навстречу толчкам. Как дрожал кончая в кольце из четырех рук каждый раз.
— Книгу, — сказал Чимин однажды, застегивая робу. — Какую-нибудь, а то тут скучно иногда.
Следующей ночью ему принесли томик стихов. Старый, потрёпанный, с пожелтевшими страницами. Чимин читал его по ночам, когда не мог спать, водил пальцем по строчкам, которые когда-то, в другой жизни, показались бы ему красивыми. Теперь они были просто словами. Но это было лучше, чем стена.
— Тетрадь, — попросил он в следующий раз. — И ручку. Чтобы писать.
Чонгук принёс. Тонкую, в клетку, и простую шариковую ручку. Чимин не писал. Он рисовал — линии, круги, узоры, которые не значили ничего. Это помогало ему не думать. Не вспоминать лицо матери, вкус домашней еды, запах дома.
— Зеркальце, — попросил он как-то, глядя на свое отражение в мутном стекле подсобки. — Маленькое. Чтобы видеть себя.
Тэхён принес на следующий день. Карманное, в дешёвой пластиковой оправе. Чимин смотрел в него по утрам, перед построением. Вглядывался в лицо, которое становилось чужим с каждым днём. Острые скулы, пустые глаза, губы, которые разучились улыбаться по-настоящему. Смотрел и видел лицо шлюхи. Лицо вещи. Лицо, которое стоило дорого, по местным, тюремным меркам.
По ночам, после отбоя, когда камера затихала, Чимин лежал на наре роняя беззвучно слёзы. Они, слёзы, текли сами, как вода из сломанного крана. Он не знал, о чём плачет. О себе? О матери? О том, кем он стал?
Он стал шлюхой. Это было правдой. Он продавал себя за кусок шоколада, за книгу, за зеркальце. Он торговался, как на базаре, назначал цену, и его хозяева платили. И это работало.
— Ты изменился, — сказал ему Юнги когда проводил плановый осмотр у заключённых, — Раньше ты был как тень. А теперь…
— А теперь что? — спросил Чимин, не поднимая глаз.
— Теперь ты как человек, который знает, чего хочет.
Чимин усмехнулся. Горько, коротко.
— Я хочу выжить. Это единственное, что у меня осталось.
Юнги посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул пряча улыбку.
***
Не все подарки оставались у Чимина. Книга лежала под матрасом, зеркальце — в кармане. Но свитер, например, он отдал новенькому, который всё ещё дрожал по ночам, не мог согреться. Шоколадом иногда делился. Например, раз разделил сладость с одним из сокамерников, когда тот получил письмо из дома и плакал в углу. Сахар использовал как валюту. Он раздавал. Не из щедрости — из расчёта. — Держи, — сказал он однажды «Пауку», протягивая несколько кубиков рафинада. «Паук» взял, не веря своим глазам. — Зачем? — За то, что послушал меня тогда. С новеньким. — Ты умный, 0013-й. Очень умный, — усмехнулся «Паук», пряча подгон. Чимин не ответил. Он знал, что делает. Каждый подарок, каждая уступка, каждая маленькая услуга — всё это работало на него. Он завязывал узлы. Создавал связи. Строил сеть, в которой он был центром. Сокамерники привыкли, что у 0013-го есть всё. Сахар, сигареты, иногда даже консервы. Он делился — не со всеми, но с теми, кто мог пригодиться. Кто мог сказать нужное слово в нужный момент. Кто мог прикрыть, предупредить, замолчать. Кто был полезным. Ему стали уступать место в столовой, в очереди на раздачу, в душе. С ним здоровались первыми. «Паук» больше не трогал новеньких, когда Чимин был рядом. Заключённые с соседних камер косо косились, но помня, что он неприкасаемый, не лезли. Но такая власть «ментовской подстилки», как называли Чимина за глаза, многим была не по душе. Чимин чувствовал неприязнь к себе и даже злость, но не боялся. Ведь за ним пока ещё стояли его демоны. Да и сокамерники, он надеялся, вступятся если что. Он не просто делился, он покупал защиту на тот момент, когда Тэхён и Чонгук выкинут его за ненадобностью. Чимин хотел был готовым к тому времени.***
Столовая привычно гудела, шум ложек и переговоров сливался в один гул. В укромном месте, где темнота от выступа давала возможность беспалевно подымить, высились две фигуры надзирателей. Ви — расслабленный, с сигаретой в пальцах, наблюдал за залом сквозь полуприкрытые веки. ДжейКей — рядом, руки скрещены на груди, лицо непроницаемо. Но сегодня они смотрели не на толпу. Они смотрели на одну фигуру в оранжевой робе. Кто-то из молодых, новеньких, суетливо пододвинул к Чимину хлеб, стоило тому доесть свой. Чимин даже не посмотрел в его сторону. Просто кивнул — коротко, едва заметно. И парень просиял, как будто получил награду. — Смотри, — тихо сказал Тэхён, выпуская дым в потолок. — Вырос наш мальчик. Чонгук молчал, но его глаза следили за каждым движением Чимина. За тем, как тот ест медленно, без аппетита, но с какой-то странной, хищной грацией. За тем, как сидит — прямо, не горбясь, хотя ещё месяц назад он вжимал голову в плечи, стараясь стать незаметнее. За тем, как на него смотрят другие — с опаской, с уважением, с желанием угодить. — «Паук» вчера уступил ему место в душе, — сказал Тэхён, усмехаясь. — Сам. Без принуждения. Просто встал и отошёл. Я такого не видел никогда. — Видел, — голос Чонгука был низким, глухим. — Ты видел. Просто забыл. Тэхён хмыкнул, но спорить не стал. Они оба знали: Чимин сделал то, что не удавалось никому из заключённых за последние годы. Он не дрался, не угрожал, не убивал. Он просто стал центром. Точкой, вокруг которой выстраивалась иерархия. — Он не такой, как мы, — сказал Чонгук после паузы. — Он не ломает. Он… использует. — Использует нас, — поправил Тэхён иронично. — Ты слышал, что он выпросил на прошлой неделе? Радиоприёмник. А на днях — книгу по экономике. Экономике, Чонгук. Он в тюрьме учится торговать акциями или что? — Он учится торговать, — Чонгук усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Только не акциями. Они замолчали. В столовой шумели, гремели мисками, кто-то ругался в очереди. Но в их углу была тишина. Тэхён докурил, затушил бычок о подошву, спрятал окурок в карман, чтобы не оставлять следов. — Вчера троих привезли. Новое мясо, — протянул он вдруг немного растерянным голосом. — Ты заметил? Я ни имён, ни номера не запомнил. — Заметил, — Чонгук повернулся к нему, смотря в лицо. — Раньше ты бы уже проверил их. Выбрал тех, кто поинтереснее. — Раньше, — эхом отозвался Тэхён. Он смотрел на Чимина, который поднялся из-за стола и медленно пошёл к выходу, а заключённые расступались перед ним, как вода перед кораблём. — Раньше это была просто игра. Что он — игрушка. Забавная, интересная, но игрушка. — А теперь? Тэхён не ответил сразу. Он смотрел, как Чимин исчезает в дверях, и чувствовал что-то странное в груди. Что-то, что не было похотью. Не было жаждой власти. Что-то, что он не испытывал ни к кому за всю свою жизнь. — Ты когда-нибудь влюблялся? — спросил он вдруг, и голос его был таким тихим, что Чонгук едва расслышал. Чонгук замер. На его лице — всегда каменном, непроницаемом — мелькнуло что-то похожее на испуг. Или удивление. — Что? — растерянно переспросил Чонгук и кашлянул, хотя вовсе не подавился. — Я спрашиваю, — Тэхён повернулся к нему, и в его красивых, опасных глазах было что-то новое. Что-то, что Чонгук никогда там не видел. Уязвимость. — Ты когда-нибудь влюблялся? По-настоящему. Чтобы не мог спать. Чтобы думал о человеке, когда его нет рядом. Чтобы хотел не просто трахнуть, а… чтобы он был. Просто был рядом. Чонгук молчал. Он смотрел на Тэхёна, и в голове его проносились обрывки: Чимин в подсобке, когда кончил в первый раз; Чимин, который смотрит ему в глаза, и не отворачивается; Чимин, который просит книгу, свитер, и его голос при этом спокоен, как будто он просит то, что принадлежит ему по праву. — Ты влюбился в него, — сказал Чонгук. Это не было вопросом. Тэхён усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невесёлой. — Кажется, да. Идиот, да? Почти тридцать лет, надзиратель в колонии строгого режима, и влюбился в зека. В того, кого мы… — он не договорил. Чонгук стоял, не двигаясь. Его лицо ничего не выражало, но внутри что-то сжималось, ломалось, перестраивалось. Он вспомнил, как в первый раз поцеловал Чимина. Чонгук хотел не просто взять его. Он хотел, чтобы Чимин остался. Чтобы смотрел только на него. Чтобы… — Я тоже, — сказал он глухо, и эти два слова дались ему тяжелее, чем любой приказ, любой удар, любая драка. — Что? — Я тоже, — повторил Чонгук, и голос его был таким тихим, что Тэхён едва расслышал. — Влюбился. В него. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: годы совместной службы, общие тайны, общая жестокость, общая грязь. И теперь — общее чувство, которого они не просили, не хотели, но которое пришло и поселилось где-то под рёбрами, мешая дышать. — Это плохо, — сказал Тэхён первым. — Знаю, — кивнул Чонгук. — Он не простит нас. Никогда. За то, что мы с ним сделали. — Знаю. — Он использует нас. Ты видишь, как он торгуется. Каждую ночь. Каждый раз. Он берёт, сколько может, пока мы в ответ пользуем его тело. — Знаю, — голос Чонгука стал ещё тише. — И мне всё равно. Тэхён отвернулся, провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть это наваждение. Но оно не стиралось. Чимин был везде: в запахе хлорки в подсобке, в том, как он смотрел — прямо, не отводя глаз — когда они брали его. — Что будем делать? — спросил Тэхён, и в его голосе не было привычной уверенности. Только растерянность человека, который привык управлять всем, кроме собственного сердца. — Хм… — Чонгук прислонился к стене, закрыл глаза. — Продолжать. Как раньше. — Не получится как раньше, — Тэхён покачал головой. — Ты видел, как он на меня смотрит? Не как на хозяина. Как на… партнёра. В этой грязной игре. Будто он знает, что мы от него зависим. И он использует это. — Пусть использует, — Чонгук передёрнул плечами. — Если это единственный способ, чтобы он был рядом. Тэхён хрипло рассмеялся, достал новую сигарету, закурил. — Два старых дурака, — сказал он, выпуская дым. — Влюбились в собственную игрушку. Кто бы мог подумать. — Ты первый начал, — заметил Чонгук, и в его голосе впервые за долгое время мелькнуло что-то, похожее на тепло. — Я первым понял, — поправил Тэхён. — Ты чувствовал это с самого начала. Ещё в тот раз, в медпункте. Когда он отключился. Ты тогда так испугался. Помнишь? — Помню, — Чонгук посмотрел на дверь, за которой исчез Чимин. — Я испугался, что он сломается. Что мы его потеряем. Ещё тогда, да. Тэхён ничего не ответил. Они стояли у стены, два человека, которые держали в страхе всю колонию, и смотрели туда, где скрылся мальчик с номером 0013 на спине. Тот, кто пришёл к ним как жертва, а стал чем-то большим. Тем, кого они не могли отпустить. Тем, ради кого готовы были нарушать правила, которые сами же и установили. В столовой было шумно. Заключённые ели, переговаривались, спорили. Никто не смотрел в их сторону. Никто не знал, что в этот момент два хищника признали себя побеждёнными. Не колонией. Не системой. А мальчиком, который научился продавать себя дорого.***
Дни текли однотипно, Так, что Чимин уже потерялся в них. Сколько он здесь? Год, месяц или столетие? Он сидел за своим столом — тем самым, который давно считался его местом. Перед ним стояла миска с баландой, рядом — кусок хлеба, который ему принесли, не спрашивая. Он ел медленно, не поднимая глаз, когда кто-то сел напротив. — Подвинься, — голос был низким, наглым. Чимин поднял голову. Напротив сидел Коршун — так звали старшего в камере что была по соседству. Коренастый, с разбитыми костяшками и вечно прищуренными глазами. Он положил локти на стол, нависая над миской Чимина. — Место занято. — Здесь всегда моё место, — спокойно ответил Чимин, не двигаясь. — Твоё? — Коршун усмехнулся, оглядываясь на своих. Кто-то из них захихикал. — С каких пор? С тех пор, как ты начал сосать у надзирателей? Это теперь даёт право? Чимин почувствовал, как кровь прилила к лицу, но не двинулся. Он сжал ложку в пальцах, заставляя себя сохранять спокойствие. — Тебе лучше уйти. — Или что? — Коршун наклонился ближе, его голос стал тише, но злее. — Твои хозяева сегодня не работают. Я проверял. Нет их в колонии. Выходной у наших дорогих надзирателей. Так что никто не прибежит на помощь своей шлюхе. Он плюнул в миску Чимина. Громко, нарочито, глядя ему в глаза. В столовой стало тихо. Все смотрели. «Паук», сидевший в дальнем углу, не двигался, наблюдая, как разворачивается сцена. Чимин смотрел на слюну, плавающую в баланде. Внутри что-то оборвалось. Не страх. Не ярость. Холодное, кристально чистое понимание: если он сейчас смолчит, всё, что он строил, рухнет. Его будут топтать снова. Сделают вещью. Вернут в то состояние, из которого он выползал по кусочкам. Он встал. Медленно, не сводя глаз с Коршуна. Тот тоже поднялся, готовый к драке, и за его спиной встали ещё трое. — Последний раз говорю, — слова Чимина звучали тихо, но во внезапной тишине столовой его голос был слышен отчётливо, — уйди. — Или что? — Коршун ухмыльнулся, чувствуя поддержку. Чимин сам не ожидал, что ударит первым. Ложкой, прямо в лицо. Металл врезался в переносицу, раздался хруст и брызнула кровь. Коршун взвыл, схватившись за лицо, а Чимин уже подхватил миску и опрокинул тёплую баланду ему на голову. Дальше всё смешалось. Кто-то закричал, кто-то бросился на Чимина, кто-то пытался разнять. Чимин не осознавал, как бил. Чувствовал только вкус крови на губах, тяжесть ударов, которые сыпались на него со всех сторон, и то, что он не падал. Держался на ногах, отвечая ударом на удар, пока не пришла охрана. — Всем стоять! — заорал старший надзиратель, и охрана кинулась в толпу с дубинками. Чимина скрутили, когда он уже почти упал. Лицо было в крови, губа разбита, под глазом наливался синяк. Рядом матерился Коршун, которого уткнули лицом в пол. — В карцер всех! — рявкнул старший оглядывая разгромленную столовую. Чимин не сопротивлялся, когда его волокли по коридору. В голове гудело, но в груди вместо привычной пустоты горело что-то тёплое, живое. Он не проиграл. Он не смолчал. Карцер был знакомым местом. Та же железная койка, та же раковина в углу, тот же запах хлорки и сырости. Чимин сидел на койке, обхватив колени руками, и смотрел в стену. Боль в разбитом лице пульсировала, но это была хорошая боль. Честная. Она напоминала, что он ещё жив, что он ещё может защищать себя. Время тянулось медленно. Чимин не знал, сколько прошло — час, два, пять. Свет в коридоре погас, наступила ночь. Он лежал на голом металле, пытаясь согреться, и думал о том, что завтра его выпустят, и нужно будет снова строить то, что сегодня едва не рухнуло. Он уже почти провалился в тревожную дремоту, когда услышал шаги. Дверь карцера открылась с тихим щелчком. Чимин напрягся, готовясь к худшему, но внутрь проскользнули Чонгук и Тэхен. Чимин не сразу узнал их в обычной одежде: джинсах и футболках. Но поняв, кто пришёл, парень заметно расслабился. — Ну привет, боевой пряник, — хихикнул Тэхён, хлопая дверью. Чимин смотрел на них, не веря своим глазам. Они были… другими. Без формы, без дубинок, без власти, которая давила на него каждый день. Просто мужчины. Уставшие, встревоженные. — Слышали про драку, — Чонгук опустился рядом с ним на корточки, рассматривая разбитое лицо. — Как ты? — Жив, — ответил Чимин, и его голос прозвучал хрипло. — Мы принесли кое-что, — Тэхён сел с другой стороны, раскрывая небольшой свёрток. — тёплой еды и одеяло. А то здесь холодно. Чимин смотрел, как они раскладывают принесённое: пластиковый контейнер с рисом и мясом, бутылка тёплого чая, шоколадка, толстое армейское одеяло. Вещи, которых не могло быть в карцере. Которые они рисковали принести, нарушая все правила. — Зачем? — спросил он, и в голосе его вместо благодарности было только усталое недоумение. — Поешь сначала, — сказал Чонгук, открывая контейнер. — Потом поговорим. Чимин хотел отказаться, но тело требовало еды. Он взял палочки, начал есть, чувствуя, как тёплый рис возвращает его к жизни. Чонгук и Тэхён сидели рядом, не прикасаясь к нему, не торопя. Просто были. — Я думал, вы не работаете сегодня, — сказал Чимин, не поднимая глаз. — Не работаем, — кивнул Тэхён. — Мы здесь не как надзиратели. — А как? — Как… — Тэхён запнулся, посмотрел на Чонгука. Тот кивнул, как будто давая разрешение. — Как люди, которые волнуются. Услышали, что была драка, что тебя закрыли тут. Вот и решили проверить. Чимин доел, поставил пустой контейнер на пол. Тэхён протянул ему шоколадку, и Чимин взял, механически отломив кусочек. Сладость растаяла на языке, и на секунду он закрыл глаза, позволяя себе этот маленький миг счастья. — Ты сегодня молодец, — сказал Чонгук, и в его голосе не было насмешки. — Не смолчал. — А что мне было терять? — Чимин усмехнулся, но усмешка вышла кривой из-за разбитой губы. — Вы не работали. Пришлось самому защищатся. — Ты справился, — Тэхён накинул одеяло ему на плечи, укутывая, как ребёнка. — А теперь отдыхай. Нам нужно уже уходить. Чимин хотел сказать, что не устал, но тело предало его. Тепло одеяла, еда в животе, чьё-то присутствие рядом — всё это размягчило ту тугую пружину, которая держала его на плаву последние месяцы. Сон наваливался, тёплый и тяжёлый, утягивая в темноту без сновидений. Он почувствовал, как чьи-то руки осторожно поддерживают его, укладывают на койку, укутывают одеялом. Он хотел сказать что-то — «спасибо» или «отстаньте», он и сам не знал — но слова не пришли. И он провалился в сон, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности. В окружении тех, кто его сломал, кто теперь собрал по кусочкам, кто стал его тюремщиками, его защитниками, его… он не знал, кем. Не знал, как это назвать. Но в эту минуту, когда его тело расслабилось, а дыхание выровнялось, это не имело значения. Чонгук и Тэхён сидели рядом, не двигаясь, чтобы не разбудить. В карцере было холодно, но Чимин под одеялом был тёплым, и они смотрели на него, не решаясь даже дышать громко. — Что мы делаем? — прошептал Тэхён, и в его голосе была растерянность, которую он никогда не показывал никому. — Не знаю, — так же тихо ответил Чонгук. — Но я не хочу, чтобы это заканчивалось. Тэхён кивнул. Он тоже не хотел. Они сидели в темноте карцера, нарушив все правила, рискуя всем, и смотрели, как спит мальчик, который стал для них чем-то большим, чем игрушка. Чем-то, что они не умели называть, но без чего уже не могли дышать. Чимин спал, и ему снилось что-то светлое. Впервые за долгое время.
