Здесь не существует тепла

      Ту драку Чимину не простили. Он чувствовал это кожей — тяжёлые, пропитанные завистью и злобой взгляды, которые сверлили его спину в столовой, в цехе, в коридорах. Коршун, с разбитым носом, который теперь криво сросся, смотрел так, будто хотел испепелить Чимина на месте.       Но злость подогрел ещё и вид парня после карцера. Чимин вышел оттуда не сломленным и измождённым, как ожидали все. Он вышел отдохнувшим. Спокойным. Почти довольным. Тёплая еда, которую принесли Чонгук и Тэхён, одеяло — всё это сделало своё дело. Чимин не выглядел так, будто провёл сутки в бетонной коробке на голом металле. Он выглядел так, будто вернулся с короткого курорта.       Это бесило. Бесило до скрежета зубовного. Чимин видел эти взгляды — злые, наполненные завистью, непониманием, яростью. Люди, которые сами проходили через карцер, знали, что это такое. Холод, голод, одиночество, стены, которые давят на психику. А этот… этот вышел и даже не поморщился.       Чимин чувствовал напряжение. Он ждал удара — нового, более продуманного, более жестокого. Знал, что Коршун и его люди не простят ему унижения в столовой. Знал, что Коршун затаил обиду и будет ждать момента, чтобы ударить в спину. Он готовился. Спал вполглаза, держал под матрасом заточенную ложку — маленькое, но острое оружие. Но шло время. День, второй, неделя. А дальше шепотков дело не заходило.       Чимин не сразу понял, почему. Потом до него дошло. Чонгук и Тэхён — они работали не только ночью, в их тайных встречах. Они работали и днём, невидимо для Чимина, расставляя свои сети, разговаривая с нужными людьми, намекая, угрожая, предупреждая. «Паук» получил один намёк. Коршун — другой, более жёсткий. И они отступили. Не простили — отступили. Потому что страх перед надзирателями оказался сильнее жажды мести.       Чимин не знал, благодарен он им за это или нет. С одной стороны, он был жив и цел. С другой — он снова оказался в долгу. А долги в этом месте были страшнее вражды.       Чонгук и Тэхён тоже изменились. Чимин заметил это не сразу — изменения были постепенными, как поворот большого корабля. Теперь после каждого их рандеву Чимина кормили вкусностями, которые демоны приносили с воли. Не просто шоколад или сахар — настоящая еда. Домашние котлеты в фольге, ещё тёплые, пахнущие луком и перцем. Пирожки с капустой — такие, какие пекла его мать, когда он был маленьким. Кимчи, которое явно делали не в тюремной столовой, а в чьей-то домашней кухне.       Однажды, когда Чимин ел рис с овощами, заправленный соевым соусом, он спросил небрежно, стараясь скрыть, как ему это важно:       — Откуда это всё?       Чонгук, сидевший на ящике напротив, пожал плечами.       — Я готовлю. Большую часть.       Чимин поднял голову, удивлённый.       — Ты?       — А что такого? — Чонгук смотрел в сторону, избегая его взгляда. — Человек должен уметь готовить.       — И ты готовишь для меня.       Это был не вопрос. Констатация. Чонгук молчал, и Чимин не стал давить. Он просто доел рис, чувствуя, как что-то тёплое разливалось в груди — не от еды. От того, что кто-то тратил на него своё время. Свои силы. Свои деньги, в конце концов.       Ему было лестно, но он не хотел себе в этом признаваться. Потому что Чонгук, этот каменный, непроницаемый человек, который держал в страхе всю колонию, стоял у плиты и жарил для него котлеты. Потому что Тэхён, холодный и расчётливый, тратил выходные на то, чтобы найти на воле хороший шоколад или книгу, которую Чимин не просил, но которая появлялась под матрасом.       Они менялись. И Чимин менялся вместе с ними.       Чимин заметил и другое: теперь они не просто трахались и расходились. Теперь они оставались. После того, как Чимин заканчивал смывать с себя сперму и смазку в раковине, он возвращался в подсобку или в туалет, или в ту маленькую комнатку за медпунктом, и они… разговаривали.       Пусть разговоры эти были ни о чём.       — На той неделе видел в городе собаку, — говорил Тэхён, лениво перекатывая в пальцах незажжённую сигарету. — Огромную. Овчарку. На меня смотрела так, будто я должен ей кость.       — Ты и должен, — усмехался Чонгук. — Ты всем должен.       — Сам ты должен. Я, между прочим, на той неделе долг отдал.       — Какой?       — Наму, помнишь, я занимал…       Чимин слушал, сидя на ящике, поджав ноги, и укутанный в принесённое ими одеяло. Он не участвовал в этих разговорах. Он просто слушал. Голоса. Интонации. Как они перебивают друг друга, как спорят о ерунде, как смеются — тихо, сдержанно, но по-настоящему. Без той жестокости, которая была в их смехе, когда они смотрели на заключённых.       Иногда они обращались к нему.       — А ты, Чимин, любишь собак? — спрашивал Тэхён, и это звучало так странно — его имя в их устах. Не «0013-й». Не «пряничек», к которому он, к слову, привык и не принимал больше за оскорбление, наоборот, как милое прозвище.       — Люблю, — отвечал он, и его голос звучал хрипло, непривычно после долгого молчания. — У меня была собака. Когда я был маленьким. Дворняжка. Её сбила машина.       Он не рассказывал им о матери. О доме. О жизни до. Эти темы были закрыты, запечатаны, спрятаны так глубоко, что он сам боялся до них дотрагиваться. Но о собаке — можно. О собаке не больно.       Иногда они рассказывали о работе. О смешных случаях, о глупых заключённых, о том, как кто-то пытался сбежать и запутался в колючей проволоке. О том, как начальник Намджун боится мышей и однажды чуть не упал со стула, когда серая тень пронеслась по кабинету. Чимин не смеялся. Но внутри, где-то глубоко, где ещё оставалось что-то живое, становилось теплее.       Он заметил, что после таких разговоров они не трогали его. Не всегда. Иногда — да, иногда он вставал на колени, потому что это было частью сделки, потому что он не хотел, чтобы они думали, что он смягчился. Но иногда… иногда они просто сидели рядом, и Чонгук клал руку ему на плечо, а Тэхён поправлял одеяло, и они молчали.       В этой тишине было что-то, чего Чимин не умел называть. Что-то, что пугало его больше, чем их кулаки. Потому что кулаки он привык терпеть. А это… это было новым. Неизведанным. Опасным.

***

      Чимин чувствовал рядом чьи-то тела, чужое дыхание, тепло — и это не давало спать крепко. Он мог отдыхать полноценно только рядом со своими мучителями, как бы это не было парадоксально. В камере же сон всегда был чуткий. И поэтому он услышал скрип решётки и тут же открыл глаза.       — 0013-й, подъём, — в дверях стоял надзиратель — незнакомый, молодой, с бегающими глазами. — Выходи. Быстро.       Чимин поднялся, натягивая робу. Внутри шевельнулось нечто тревожное, но он подавил это чувство. Он уже привык к ночным вызовам. Привык к тому, что его ведут в подсобки и душевые. Привык к тому, что приходится платить. Но что-то было не так. Охранник был другим. Не Чонгук, не Тэхён, они раньше не присылали других. Этот был новым, нервным, и он не смотрел Чимину в глаза.       — Иди, — сказал он, подталкивая дубинкой в спину. — Не оглядывайся.       Они шли по тёмным коридорам. Чимин знал эту дорогу — она вела в душевой блок. Место, где всё начиналось. Место, где Тэхён ему впервые отсосал и он кончил в руках Чонгука. Но Чонгука там не будет. И Тэхёна тоже. Чимин понял это, когда охранник открыл дверь душевой и жестом велел заходить.       Внутри было темно и сыро. Пахло хлоркой и ржавчиной. И людьми. Много людей.       — Свет включите, — раздался голос, и Чимин узнал его. Коршун.       Лампы зажглись, выхватывая из темноты фигуры. Пятеро. Шестеро. Коршун — в центре, его разбитый нос сросся криво, но глаза горели той же злобой. Вокруг него стояли его люди — те, кто шептался за спиной Чимина, кто ждал момента, чтобы ударить.       — Здравствуй, шлюха, — сказал Коршун, ухмыляясь. — Думал, мы забыли?       Дверь закрылась — охранник, который привёл его, исчез. Подставной. Подкупленный. Чимин был один.       — Я никого не трогаю, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У вас есть ко мне дело?       — Дело? — Коршун рассмеялся, и его смех эхом разнёсся по пустой душевой. — Дело в том, что ты оборзел. Место занял, на людей смотришь свысока, надзирателям сосёшь и думаешь, что король. А ты никто. Понял? Никто.       Он шагнул вперёд, и его люди двинулись за ним. Чимин пятился, пока спиной не упёрся в кафельную стену. Холод прошёл сквозь тонкую робу.       — Вы не понимаете, — сказал он, ища глазами путь к отступлению. — Если вы меня тронете…       — Что? — Коршун подошёл вплотную, его дыхание было тяжёлым, и словно отдавало перегаром, — Твои хозяева не придут. У них выходной. Сегодня никто не придёт. Понял? Никто.       Он замахнулся, и Чимин нырнул под руку, откатываясь в сторону. Удар пришёлся в стену, разбивая костяшки в кровь. Коршун взревел от злости.       — Держите его!       Чимин бежал. Он не знал куда — душевая была тупиком, выход только один, и он был заблокирован. Он метался между ржавыми лейками, уворачиваясь от рук, которые тянулись к нему со всех сторон. Кто-то схватил его за рукав, но Чимин вывернулся, оставив кусок ткани в чужой руке. Кто-то ударил его по спине, следом ногой по рёбрам, и он упал на колени, но сразу вскочил, не чувствуя боли.       — Сюда беги, сука! — крикнул кто-то, и Чимин понял, что его загоняют в угол.       Он рванул в единственную незаблокированную сторону, в маленькую кладовку, где хранились вёдра и тряпки. На его счастье она оказалась проходной и Чимин юркнул в коридор. Он понёсся по коридору не разбирая дороги. В поисках спасения парень юркнул в приоткрытую дверь какого-то кабинета.       Но там оказался высокий порожек и Чимин, не ожидавший этого, споткнулся и полетел на пол, больно ударяясь коленями. И в этот момент он услышал голос.       — Не понял, — раздалось над упавшим Чимином.       Голос был спокойным, даже ленивым, но в этой лени чувствовалась такая опасность, что Чимин замер, не дыша. Он поднял голову. На столе, что стоял в середине комнаты, сидел Юнги. Тот самый Кот. Тот, кого все боялись. Он держал в руке булочку, надкусанную, и жевал, глядя на Чимина с лёгким недоумением, как будто тот был мухой, которая случайно залетела в его суп.       — Доктор? — выдохнул Чимин, не веря своим глазам.       — Тихо, — Юнги поднял палец, призывая к молчанию, и в этот момент дверь с грохотом распахнулась.       Шайка зеков ворвалась в кладовку, и первый — Коршун — уже занёс ногу, чтобы наступить на лежащего Чимина. Но замер, увидев, кто сидит на столе.       Все замерли. Шестеро здоровых мужиков остановились как вкопанные, уставившись на Юнги. Кот жевал булочку, не торопясь, и смотрел на них поверх надкусанной выпечки. В его глазах не было страха. Было что-то другое — холодное, презрительное, как у кота, который смотрит на мышей, забывших, кто тут хищник.       — А с хера ли у нас заключённые после отбоя бегают? — прошипел Юнги, откладывая еду и легко спрыгивая со стола.       Он был невысоким, щуплым по сравнению с этими верзилами, но в том, как он двигался, было что-то пугающее. Плавно, бесшумно, как настоящий кот, готовящийся к прыжку.       — Вы что, совсем тут охуели в край? — продолжил он, не повышая голоса. — По ночам шастаете, честного человека от ужина отрываете. Вам жить надоело?       Коршун опомнился первым. Злоба пересилила страх — или, может, он просто не понимал, с кем имеет дело. Он шагнул вперёд, почти наступая на Чимина, и зарычал:       — А ты кто такой, чтобы нам указывать, Кот? Ты врач, а не надзиратель. Сиди в своей норе и…       Он не договорил. Юнги не двинулся с места, но что-то в его лице изменилось — и Коршун, как ни странно, замолчал. Но отступать было поздно. Сзади его подталкивали свои, разгорячённые погоней, не понимающие, почему их вожак замер на месте.       Заключённый со шрамом — один из самых молодых, самый глупый и горячий — первым кинулся вперёд с рыком. Он нацелился на Юнги, думая, что щуплый врач будет лёгкой добычей.       Остальные, заразившись его смелостью, тоже ринулись на медика. Кто-то всё-таки наступил на не успевшего откатиться Чимина и грохнулся на парня сверху. Чимин не медлил больше. Так, в положении лежа, он махал и руками, и ногами, и даже пару раз укусил того, кто свалился сверху. Тот взвыл, попытался отстраниться, но Чимин вцепился зубами в его руку и не отпускал, чувствуя вкус крови на языке.       Пока он клубком катался с одним противником по кладовке, слышался мат Юнги и звуки драки. Кот дрался не как врач — он дрался как человек, который много раз был на грани смерти и каждый раз возвращался. Короткие, точные удары — в горло, в пах, в солнечное сплетение. Но их было шестеро. А он — один. И даже Кот не мог справиться с толпой в одиночку.       Чимин отпихнул от себя своего противника, вскочил на ноги, оглядываясь. В тесной кладовке царил хаос — тела, крики, удары. Юнги держался, но на его лице уже была кровь, и один из заключённых заходил сбоку, чтобы нанести решающий удар.       Никто не заметил, как открылась дверь.       Намджун влетел в кладовку беззвучно, как призрак. Он был в форме, но без фуражки, и его лицо — всегда спокойное, всегда непроницаемое — сейчас было перекошено такой яростью, что Чимин, увидев его, на секунду забыл, как дышать.       Он замер. Замерли и другие. На секунду — на одну короткую, бесконечную секунду — все остановились, глядя на начальника колонии, который стоял в дверях, тяжело дыша, и его глаза шарили по комнате.       А потом он увидел Юнги. Кот стоял у стены, прижимая руку к разбитой брови — из-под пальцев текла кровь, заливая половину лица. Намджун смотрел на эту кровь, и в его взгляде что-то оборвалось. Перегорело. Сорвалось с тормозов.       Чимин никогда не видел такого выражения на человеческом лице. Это была не злость. Это была слепая, животная ярость существа, у которого отняли самое дорогое. Намджун не объявлял бунт. Не звал подмогу. Он просто шагнул вперёд — и начал убивать.       Первый удар пришёлся на того самого молодого, со шрамом, который первым кинулся на Юнги. Намджун схватил его за голову — одной рукой, просто за волосы — и с силой впечатал лицом в бетонную стену. Хруст был таким громким, что Чимин услышал его даже сквозь крики.       Парень упал и не шевелился.       Второй — Коршун — попытался ударить Намджуна в ответ, но начальник даже не уклонился. Он перехватил его руку на лету, вывернул, и в тишине кладовки раздался звук, похожий на треск сухой ветки. Коршун заорал, упал на колени, и Намджун добил его — ударом ноги в лицо. Тот отлетел к стене и затих.       Остальные попытались бежать, но единственный выход блокировался разгневанным начальником колонии, некуда было бежать. Намджун двигался с нечеловеческой скоростью — он не бил, он калечил. Ломал руки, выбивал колени, крушил черепа. В его движениях не было ни искусства, ни жалости. Только механика. Только разрушение.       Чимин смотрел, не в силах отвести взгляд. Он видел, как глава колонии одним ударом проломил одному из заключённых череп, и тот упал замертво. Глаза его остекленели, тело обмякло — Чимин знал этот взгляд. Мёртвый взгляд.       — Сюда!       Его, как щенка, за шкирку оттащили к стене. Чимин дёрнулся, хотел вырваться, но сильные руки держали крепко. И только по шепелявому говору он понял, что это был Юнги.       — Сиди и не дёргайся, — прошипел Кот, прижимая Чимина к стене своим телом, загораживая его от месива, которое творилось в центре комнаты. — Не смотри туда.       Но Чимин не мог не смотреть. Он не мог отвести взгляд от буйства Намджуна. Это было завораживающе, то, как человек превращается в монстра. Как власть, годами подавляемая, вырывается наружу одним потоком, сметая всё на своём пути. Намджун работал молча. Ни криков, ни мата, ни угроз. Только глухие удары, хруст костей, тяжёлое дыхание. И тихие, предсмертные стоны тех, кто ещё был жив.       Они так и стояли с Котом у стенки, ожидая, пока Намджун — молча и холоднокровно — не вырубил каждого из нападавших.       Последним упал тот, кто пытался ползти к выходу. Намджун наступил ему на ногу, придавил, потом наклонился и одним коротким, точным ударом отключил его сознание. Выпрямился. Осмотрел поле боя.       Тишина. Только стоны и тяжёлое дыхание самого Намджуна.       Чимин оглядел комнату. Шестеро заключённых валялись на полу в неестественных позах — кто-то стонал, кто-то не двигался вовсе. Коршун лежал у стены, его лицо было залито кровью, а рука вывернута под углом, который не предусмотрен природой. Тот, со шрамом, так и лежал лицом в стену, не подавая признаков жизни. Ещё один — Чимин видел, как его нога была сломана в двух местах, бедренная кость торчала наружу, белая и страшная. Судя по неестественным позам некоторых, Чимин был уверен — есть трупы.       — Малыш, — голос Юнги был тихим, почти ласковым, — всё. Хватит. Они кончились.       Намджун повернулся к нему. В его глазах всё ещё горело что-то дикое, нечеловеческое, но когда он увидел Юнги — стоящего на ногах, с окровавленной бровью, но живого — что-то в его лице дрогнуло. Ярость уходила, оставляя после себя пустоту. И боль.       — Ты в порядке? — спросил Намджун, и его голос был хриплым, чужим.       — Жить буду, — Юнги усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — А вот эти, — он кивнул на тела, — не все. Ты перестарался, начальник.       Намджун посмотрел на свои руки — они были в крови. Он медленно вытер их о форму, и это движение было автоматическим, механическим, как будто он делал это много раз.       — Никто не узнает, — сказал он. — Бунт. Сопротивление. Применена сила.       — Знаю, — Юнги отпустил Чимина, шагнул к Намджуну. — Но сейчас надо убирать это всё. И его, — он кивнул на Чимина. — Никто не должен знать, что он здесь был.       Намджун кивнул, и в его глаза постепенно возвращался привычный холодный расчёт. Он был начальником колонии. Он умел заметать следы.       — Ты, — он посмотрел на Чимина, и в его взгляде не было ни угрозы, ни жалости. Только усталость. — Иди за мной. И забудь всё, что видел.       Чимин кивнул. Он не мог говорить. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Он шагнул вперёд, переступая через чью-то вывернутую руку, и пошёл за начальником колонии, чувствуя спиной взгляд Юнги. В коридоре было тихо. Намджун шёл быстро, не оглядываясь, и Чимин едва поспевал за ним. Они прошли через весь корпус, поднялись на второй этаж, и Намджун открыл дверь в кабинет. Его кабинет.       — Садись, — сказал он, кивнув на стул. — И жди. Я разберусь.       Чимин сел. Намджун вышел, закрыв дверь, и Чимин остался один в тишине кабинета. Он сидел, глядя на свои руки — на них тоже была кровь, не его. Чужая. Он смотрел на неё и думал о том, что видел. О том, как Намджун, спокойный и сдержанный начальник, превратился в монстра, потому что у Кота была разбита бровь. Потому что кто-то посмел тронуть его врача.       — Что это было? — прошептал Чимин в пустоту.       Ответа не было. Только тишина, и где-то далеко — звук сирены. Кого-то увозили. Или что-то убирали.       Чимин закрыл глаза и попытался забыть. Но он знал — не забудет. Никогда.