"12"
17 апреля 2026 г., 16:33
Чимин не помнил, как добрался до лазарета, разговор с вернувшимся Намджуном тоже прошёл словно мимо него. Но он шёл сам, чувствуя, как каждое движение отдавалось тупой болью в отбитых рёбрах. Юнги шёл впереди, не оглядываясь, и Чимин послушно плёлся за ним, как за дрессировщиком.
В лазарете пахло лекарствами, стерилизацией и — странным образом — домашним уютом. Скорее от того, что Юнги завёл Чимина в закрытую палату, которую он использовал как комнату отдыха для себя. Тут было уютно: большая кровать, стелажи с бумагами, письменный стол и даже чайник, что выделялся чёрным пятном в окружении всего белого.
Чимина быстро осмотрели и усадили на кровать. В его голове крутились обрывки: душевая, Коршун, кладовка, булочка в руке Кота, и Намджун… Намджун, ломающий кости с пустым, безразличным лицом.
— Пей, — Юнги сунул ему под нос кружку с чем-то горячим. Чимин машинально сделал глоток. Кофе. Настоящий, горький, согревающий.
Он не заметил, как дверь распахнулась, но услышал — грохот ударил по ушам.
— Где он?!
Чимин поднял голову. В дверях стояли Чонгук и Тэхён. Оба в домашнем — свитера, джинсы, растрёпанные волосы. Оба тяжело дышали, как будто бежали всю дорогу. Глаза горели, лица были бледными, перекошенными страхом и яростью.
— Хуево вы за своей игрушкой смотрите, — фыркнул Юнги, даже не оборачиваясь. — Его сегодня по кругу пускали.
Чимин дёрнулся, открыл рот, чтобы возразить — мол, не было такого, всё обошлось, он вырвался, сбежал, его спасли. Но Кот, не глядя, беспардонно ткнул пальцем в отбитые рёбра, и Чимин охнул, сгибаясь пополам.
— Кто? — спросили Тэхён и Чонгук в унисон, и их голоса слились в одно низкое, рычащее слово.
От их злобного вида Чимин нервно сглотнул. В тот же миг они перестали быть просто мужчинами в домашних свитерах. Теперь они снова стали демонами — теми, кого боялась вся колония. Казалось, даже тьма заклубилась вокруг их плеч, сгущаясь в преддверии бури.
— Все подробности у Нама, — Юнги даже не договорил.
Надзирателей ветром сдуло. Дверь хлопнула, и они исчезли так же внезапно, как появились. Чимин остался сидеть с кружкой в руках, глядя на закрытую дверь.
Юнги отошёл на шаг, склонил голову и принялся пристально рассматривать Чимина. Взгляд его был острым, изучающим, как у кота, который видит перед собой что-то необычное и решает, стоит ли играть.
Чимин выдержал это молчание минуту, другую, третью. Потом всё же сорвался.
— Что? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло.
— Да вот любуюсь, — протянул Юнги, — тем, кто смог двух зверей приручить.
— Что ты несёшь? — Чимин от неожиданности даже перешёл на «ты» с медиком. Это было странно — говорить с Котом на равных, без страха, без подобострастия. Но сегодняшняя ночь вообще была странной.
— Ещё скажи, сам не видишь? — Юнги усмехнулся, доставая из кармана халата пачку печенья, и начал жевать, не предлагая Чимину. — Да эти два головореза как щенки готовы с твоих рук хоть яд сожрать. Не думал, что доживу до такого. Я их сто лет знаю, но такими вижу впервые.
Он говорил это буднично, словно о погоде, но в его голосе было удивление, смешанное с уважением.
— Давно знаете? — спросил Чимин, чувствуя, как внутри шевелится любопытство, которое он не хотел бы чувствовать.
— Агась, — Юнги прожевал печенье, откусил ещё. — Мы из одного детдома вышли. Но я старше их на пять лет.
Чимин невольно ахнул. Он не предполагал, что демоны воспитывались без родителей. Это хоть немного объясняло их поведение — жестокость, неумение любить по-нормальному, страх потерять то, что считают своим. Но, к слову, это совсем не оправдывало того, что они с ним сделали.
— Ну что, горемычный? — вырвал его из мыслей Юнги, стряхивая крошки с халата. — Так уж и быть, разрешаю тебе отдохнуть. Побудешь сутки в лазарете, выспишься. А ты мне взамен пообещай спуску этим охламонам не давать.
Чимин просто кивнул. Он не знал, что значит «спуску не давать» в понимании Кота, но сейчас ему было всё равно. Он залпом выпил остатки кофе — тот забытым вкусом осел на языке, горький и тёплый, как сама жизнь в этом аду. Чимин не заставил себя уговаривать. Он рухнул на подушку и отрубился в ту же секунду, как голова коснулась мягкой ткани.
В лазарете он чувствовал себя уютно. Странное слово для тюрьмы, но это было правдой. Здесь пахло не страхом, а лекарствами и почему-то — безопасностью.
Из мягкого, тёплого сна его выдернуло резко. Кто-то коснулся его плеча, и Чимин, наученный горьким опытом, подскочил, готовый к удару. Но его перехватили — не грубо, а ласково, уложили обратно, прижимая к чему-то тёплому и живому.
— Тише, пряничек, тише, — послышался до боли знакомый голос.
Чимин проморгался, привыкая к тусклому свету лазарета. Над ним склонился Тэхён. Он гладил парня по голове, пальцами перебирая отросшие волосы, и в его глазах было что-то, что Чимин не решался назвать. Нежность? Беспокойство?
— Не бойся, — раздался голос с другой стороны. Чонгук лежал с другого бока, прижимаясь к спине Чимина, и его рука почти невесомо водила по боку парня, проверяя, наверное, целы ли рёбра. — Больше тебя никто не тронет.
Чимин с тихим стоном прикрыл глаза. Тепло их тел, их руки, их голоса — всё это было таким родным, таким правильным, что ему захотелось плакать. Но он не заплакал. Он только выдохнул и расслабился, позволяя им обнимать себя.
— Так, развратом мне тут не заниматься! — рявкнул Юнги, входя в палату.
Чимин открыл глаза. Кот уже был в привычном белом халате — свежий, бодрый, словно не он участвовал сегодня в драке и не спал ночь. Словно он не смотрел, как его начальник и, как знал Чимин, любимый человек, ломает людям кости и лишает жизни.
— А что, только тебе с Намом можно? — насупился Чонгук, но руку от Чимина всё же убрал.
Юнги не ответил — просто дал лёгкого подзатыльника, проходя мимо. Он, вообще-то, пришёл за документами в шкафу, а не лицезреть тройные обнимашки на его личной, между прочим, кровати.
— Доброе утро, — с запозданием, хриплым ото сна голосом проскрипел Чимин.
— Скорее вечер, уже семь, — отозвался Юнги, роясь в шкафу. — Вы б лучше парня покормили, чем лапать.
Тэхён буркнул что-то матерное под нос и резво встал, выходя. Юнги не смог скрыть широкой улыбки, провожая его взглядом. Чимин прекрасно понял, на что мысленно ему намекает Кот, и вздохнул. Но в этом вздохе не было раздражения — только какая-то странная, усталая благодарность.
Накормили его сытно. Чимин ел медленно, чувствуя, как тёплая пища наполняет его изнутри. На таком щедром питании у него уже снова округлялись щёки, да и цвет лица стал живым, румяным. Неудивительно, что у кого-то это вызвало зависть и его решили «опустить». Люди в этом месте ненавидели тех, кто выглядел лучше, чем они сами.
Чонгук и Тэхён, кажется, наплевав на работу, провели с ним весь вечер. Они не говорили о том, что случилось. Не спрашивали, как он. Просто были рядом. Что примечательно, дальше мягких поцелуев не заходило. Тэхён целовал его в лоб, Чонгук — в плечо, и Чимин даже поймал себя на мысли, что ему жаль.
После тех грубых рук в душевой, после Коршуна и его людей, так и хотелось почувствовать на теле уже родные прикосновения. Да, жестокие и крепкие, но не причиняющие боли. Теперь он знал разницу между страстью и злобной похотью.
Этой ночью в кладовке он был готов к худшему — но худшее не случилось благодаря Юнги и Намджуну. А теперь ему хотелось заместить этот страх чем-то другим. Чем-то, что он мог контролировать.
Чимин сам потянулся, целуя Чонгука в уголок губ. Потом повернулся к Тэхёну, припал к его губам, чувствуя, как тот замер от неожиданности. Чимин сам принялся раздевать своих демонов. Сам забрался на колени к Тэхёну, расстёгивая пуговицы его рубашки дрожащими пальцами. Он полностью отдавал отчёт своим действиям.
Он хотел их. Не как жертва, не как вещь. А как равный. Как тот, кто выбирает сам.
Демоны, опешившие было, быстро перехватили инициативу, но Чимин не позволял им доминировать. Он сам решал, как, когда, сколько. Он не скрываясь стонал, пока Чонгук растягивал его смазанными пальцами, и Тэхён тут же припал к его губам, заглушая звуки. А стоило Чонгуку начать входить, Чимин сам резко подался назад, насаживаясь на член.
По телу прошлась искорка боли — отбитые рёбра напомнили о себе — но тут же затмилась наслаждением. Этой ночью Чимин не был жертвой. Сейчас он был кукловодом. Хозяином. А его послушные щенки делали всё, чтобы ему было хорошо.
Чимин насаживался на член Чонгука, не выпуская из плена губы Тэхёна. Он скулил, стонал в его рот, крепко держась за плечи. Руки надзирателей крепко держали его за талию — и это ощущалось по-настоящему правильно. Так, как и было нужно Чимину.
Чонгук кончил быстро, с хриплым стоном. Ему явно понравилось, что Чимин сегодня активный. И опять же — Чимин сам соскользнул с ещё твердого члена, крутанулся спиной к Тэхёну, подставляясь.
— Пряничек ненасытный наш, — зашипел Тэхён, входя в услужливо раскрытый вход. Его голос был низким, почти рычащим. — Гуки, помоги. Я не продержусь долго. Наш малыш такой резвый сегодня.
Чонгук, ещё ловя послеоргазменные звёздочки, просто упал вперёд — аккурат губами на текущий смазкой член Чимина. Язык его был горячим, настойчивым, и Чимин выгнулся, чувствуя, как мир сужается до одной точки — там, где рты и руки его демонов касались его тела.
И всё же Тэхён продержался. Он кончил только после того, как палату огласил громкий стон Чимина и булькающие звуки подавившегося Чонгука. Три тела сплелись в единый узел, и Чимин чувствовал, как сердце колотилось где-то в горле, как дыхание сбилось, как мир поплыл перед глазами.
Засыпал Чимин в тёплом коконе из тел. Он не боялся — не боялся уснуть, не боялся, что его разбудят, не боялся, что это тепло исчезнет. Ведь его окружали личные демоны. С ними он был под надежной защитой.
Чонгук обнимал его со спины, уткнувшись носом в затылок. Его дыхание было ровным, глубоким — он уже спал. Тэхён лежал напротив, глядя на Чимина полуприкрытыми глазами, и его рука медленно гладила парня по щеке, по шее, по плечу.
— Спи, — прошептал Тэхён. — Мы здесь. Мы никуда не уйдём.
Чимин закрыл глаза. В темноте, под защитой двух тел, он чувствовал себя в безопасности. Впервые за долгое время — по-настоящему. Не как игрушка, не как вещь, не как шлюха, которая продаёт себя за еду и тепло. А как тот, кто нужен. Кого хотят. Кого… любят?
Он не знал, можно ли назвать это любовью. Слишком много боли было между ними, слишком много грязи, слишком много сломанных границ. Но он знал другое: без них он был бы никем. Без них он был бы просто номером 0013, который однажды повесился бы в туалете и которого никто не оплакал бы.
С ними он был Чимином. Сломанным, грязным, продажным — но живым. И это было больше, чем он мог надеяться.
Он уснул под тихое дыхание своих демонов, и ему снилось море. Тёплое, солёное, бесконечное. И кто-то держал его за руку, не давая утонуть. Двое. Всегда двое.
***
Намджун сидел за своим столом, перебирая бумаги, и делал вид, что не замечает двоих мужчин, которые уже десять минут топтались в дверях его кабинета. Он знал, зачем они пришли. Знал с того самого дня, когда Юнги впервые заикнулся об УДО для 0013-го. Знал, что рано или поздно эти двое переступят через себя и придут просить. — Намджун, — Тэхён сделал шаг вперёд, закрывая за собой дверь. — Нам нужно поговорить. — Я занят, — не поднимая головы, ответил начальник. — Это не займёт много времени, — Чонгук подошёл к столу, положил руки на спинку стула. — Дело о 0013-м. Намджун наконец поднял голову. Его взгляд был холодным, усталым — после той ночи в кладовке он вообще стал выглядеть старше. Будто что-то сломалось в нём, и он пытался склеить осколки, но не всё получалось. — О Чимине, — поправил Тэхён. — У него есть имя. — Я знаю, как его зовут, — Намджун откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди. — И знаю, зачем вы пришли. Ответ — нет. — Ты даже не выслушал, — Чонгук сжал спинку стула так, что костяшки побелели. — А что тут слушать? — Намджун усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невесёлой. — Вы хотите, чтобы я выпустил заключённого, который отбывает срок за распространение наркотиков. У которого нет ни дома, ни семьи, ни работы. Который выйдет на улицу и, скорее всего, вернётся к старому, потому что больше ничего не умеет. — Он не вернётся, — Тэхён шагнул ближе, опираясь руками о стол. — Мы за ним присмотрим. — Вы? — Намджун вскинул бровь. — Вы, которые работаете в колонии? Которые не могут контролировать его даже здесь? Которых он водит за нос, как нашкодивших щенков? Чонгук дёрнулся, но Тэхён удержал его взглядом. — Намджун, — голос Тэхёна стал тише, но твёрже. — Его здесь добьют. Ты знаешь, что было в душевой. В следующий раз мы можем не успеть. Мы не можем быть с ним двадцать четыре часа в сутки. — А на воле вы сможете? — Намджун покачал головой. — Вы работаете. У вас смены. Он будет один. — Мы будем с ним в свободное время, — сказал Чонгук. — А в остальное — он справится. Он сильный. — Сильный? — Намджун усмехнулся, и в этой усмешке была горечь. — Он сломанный. Вы его сломали. А теперь пытаетесь склеить. Не держите меня за идиота! — Ты говоришь так, будто не знаешь, каково это, — Тэхён посмотрел на него в упор. — Будто у тебя самого нет того, за кого ты готов убивать. Намджун замер. Его лицо, всегда непроницаемое, вдруг дрогнуло — и в глазах мелькнуло что-то, чего Тэхён раньше не видел. Боль. И понимание. — Это другое, — сказал Намджун тихо. — Юнги — не заключённый. Он может выйти из колонии когда захочет. Он свободен. — А Чимин станет свободным, если ты подпишешь бумаги, — Чонгук наклонился, почти касаясь лица начальника. — Мы присмотрим за ним. Мы дадим ему дом. Мы сделаем всё, чтобы он не вернулся. Намджун молчал долго. Он смотрел на них — на двух своих лучших надзирателей, на двух зверей, которых он приручил много лет назад, на двух мужчин, которые впервые в жизни смотрели на него не как на начальника, а как на человека, от которого зависит их жизнь. — Вы понимаете, на что идёте? — спросил он наконец. — Если он совершит преступление — вы ответите. Если он просто потеряется и не придёт на отметку — вы ответите. Вы готовы рискнуть своей карьерой, свободой, жизнью ради него? — Да, — сказали они в унисон. И в этом «да» было столько решимости, что Намджун на секунду зажмурился, как от боли. — Вы идиоты, — сказал он, открывая ящик стола. — Полные идиоты. Но я, кажется, ещё больший идиот, потому что соглашаюсь. Он достал папку, положил на стол, открыл. Начал перебирать бумаги, подписывать, ставить печати. Пальцы его двигались быстро, привычно, но Тэхён видел, как они дрожат. — Я оформлю условно-досрочное освобождение, — сказал Намджун, не поднимая глаз. — За примерное поведение и активное участие в трудовой деятельности колонии. Он выйдет через три дня. И если вы, — он поднял голову, посмотрел на них в упор, — если вы его потеряете, я вас собственными руками закопаю. Поняли? — Поняли, — кивнул Чонгук, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало облегчение. Тэхён ничего не сказал. Он только сжал руку Чонгука под столом, и тот ответил на пожатие. Они вышли из кабинета, оставив Намджуна одного. Юнги ждал их в приёмной, читая какой-то журнал. — Согласился? — спросил он, не поднимая головы. — Согласился, — кивнул Тэхён. — Спасибо, Кот. — Не благодари, — Юнги посмотрел на них своими острыми, кошачьими глазами. — Я делаю это не ради вас. И не ради него. Я делаю это потому, что хочу посмотреть, чем кончится ваша эпопея. Жизнь в колонии слишком предсказуема. А вы — вы дарите мне развлечение. Он усмехнулся, и в усмешке его не было злорадства. Только усталое, многое повидавшее любопытство. — Берегите его, — сказал он, вставая и направляясь к выходу. — И себя берегите. Такие, как вы, редко встречаются. Даже в аду.***
Чимин сидел на стуле перед столом Намджуна и не понимал, что происходит. Его вызвали утром, после завтрака, сказали, что начальник хочет его видеть. Он шёл, перебирая в голове варианты: наказание за драку? Перевод в другой корпус? Или, может, новые показания? Намджун смотрел на него поверх очков, и его лицо было таким же непроницаемым, как всегда. — Пак Чимин, — сказал он официальным, сухим голосом. — На основании решения суда, учитывая ваше примерное поведение, активное участие в трудовой деятельности колонии и положительные характеристики от администрации, вам оформлено условно-досрочное освобождение. Чимин замер. Он не поверил своим ушам. Слова «условно-досрочное» повисли в воздухе, не долетая до сознания. — Что? — переспросил он, и голос его прозвучал хрипло, чуждо. — Вы выходите на свободу, — повторил Намджун, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на усталую доброту. — Сегодня. Через час вы покинете территорию колонии. Чимин не знал, что чувствовать. Радость? Облегчение? Страх? Всё смешалось в один тугой комок где-то в груди. Он думал об этом — о свободе, о выходе, о том, чтобы увидеть небо без колючей проволоки. Но почему-то первой мыслью, которая пришла в голову, были не они — не Чонгук и Тэхён, которые сделали это возможным. А мать. Мать, которой больше нет. Которую он не сможет обнять, когда выйдет. — Спасибо, — выдавил он, не зная, кому говорит спасибо — Намджуну или судьбе, которая наконец сжалилась над ним. — Не меня благодарите, — Намджун пододвинул к нему бумаги. — Подпишите здесь и здесь. Ваши вещи — те, что были при вас при поступлении — выдадут на выходе. Чимин подписал, не читая. Пальцы дрожали, ручка выскальзывала из рук. Он чувствовал, как старая, замёрзшая пустота начинала раскалываться, давать трещины, пропускать свет. Он скоро увидит настоящий свет. Не лампы в коридоре, не тусклое солнце сквозь решётки — а живое, свободное небо.***
Он стоял у ворот, и на нём была уже не роба а обычная одежда — джинсы, футболка, куртка. Вещи, которые принесли ему Чонгук и Тэхён. Он не знал, откуда они узнали его размер. Не спрашивал. Его демоны стояли рядом, Тэхён сжимал в кармане ключи, Чонгук переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть руки. — Мы… — начал Тэхён и запнулся. — Мы подготовили тебе место. Где жить. Он достал ключи. Два одинаковых ключа на одном кольце, с брелоком в виде маленького плюшевого мишки — нелепым, почти детским. — Наша квартира, — сказал Чонгук, кивая на ключи. — Точнее это две квартиры которые мы объединили в одну. Это совсем рядом. Пройдешь по дороге и первый дом. Вот, если что, адрес, — он сунул в руки парня листок. — Мы вечером придём, после смены, — сказал Тэхён, и голос его звучал непривычно мягко. — Отпразднуем. Ты просто… подожди нас, хорошо? — Хорошо, — прошептал Чимин, наконец забирая ключи. Пальцы сжали холодный металл, и он почувствовал, как нечто тёплое разлилось в груди. Не любовь. Не благодарность. Что-то, похожее на надежду. — Иди, — Чонгук кивнул в сторону ворот, которые уже начали открываться. — Мы скоро будем. Чимин шагнул вперёд. Проход был узким, и на секунду он испугался, что застрянет, что его не выпустят, что это ошибка. Но он прошёл. И оказался по ту сторону. Воздух был другим. Свободным. Пахло бензином, пылью, осенью — но не тюрьмой. Не хлоркой и страхом. Он стоял, вдыхая полной грудью, и чувствовал, как ветер трепал волосы. Он не оглянулся. Боялся, что если оглянется, то увидит их — Ви и ДжейКея, стоящих у ворот, смотрящих ему вслед. И тогда он не сможет уйти. Или, наоборот, сможет — и это будет предательством. Он пошёл. Быстро, почти бегом, не зная, куда. Ключи в кармане грели, напоминая о том, что у него есть дом. Их дом. Куда он может вернуться.***
Чонгук и Тэхён не могли уйти с работы раньше. Смена закончилась в восемь и они выскочили за ворота уже спустя пять минут. Спешили быстрым шагом домой. Чонгук кусал губу, сжимая в руках коробку с тортом — бисквитным, с кремом, заказанным в единственной кондитерской, которая была недалеко и работала с доставкой. — Не беги так, — сказал Чонгук, когда Тэхён перешёл на легкий бег. — Пряничек ждёт, — ответил Тэхён, и в его голосе было нетерпение, почти детское. — Он вышел в два. Уже пять часов один. Думаешь, он не волнуется? Чонгук промолчал. Он думал о том же. О том, как Чимин впервые за много месяцев будет спать не на железной койке, а на нормальной кровати. О том, как они закажут пиццу, откроют пиво, будут сидеть втроём на кухне и говорить ни о чём. О том, что они наконец-то смогут заботиться о нём не тайком, не в подсобках, а по-настоящему. Они поднялись на свой этаж, и Тэхён достал ключи, спешно открыл дверь. Ключ щёлкнул, и они шагнули внутрь, уже представляя, как Чимин сидит на кухне или в комнате, листает книгу, пьёт чай. — Пряничек, мы пришли! — позвал Ви, сбрасывая обувь. — Смотри, что купили! Тишина. Чонгук замер в коридоре, прислушиваясь. Квартира молчала. Ни звука шагов, ни шороха страниц, ни чайника на плите. Только холодильник гудел в тишине. — Чимин? — позвал Чонгук, проходя в кухню. Пусто. На столе стояла ваза с цветами — живыми, которые они купили ещё вчера для украшения дома. Рядом лежали ключи. Те самые, с плюшевым мишкой. И записка, сложенная вчетверо. Тэхён взял её дрожащими пальцами, развернул. На листке было всего несколько слов, написанных неровным, торопливым почерком:«Простите. Я не могу. Не ищите меня».
Тэхён перечитал раз, другой, третий. Слова не менялись. Они оставались такими же короткими, такими же окончательными. — Нет, — выдохнул он. — Нет, не может быть. Чонгук стоял в дверях кухни, сжимая коробку с тортом так, что картон захрустел, начал ломаться. Его лицо было каменным, непроницаемым, но глаза — глаза выдавали всё. Боль и предательство. — Он ушёл, — сказал Чонгук. Голос его был глухим, чужим. — Он не ждал. — Мы сказали — вечером, — Тэхён смотрел на ключи на столе, на цветы, на записку. — Он знал, что мы придём. Он обещал ждать. — Он не обещал, — Чонгук покачал головой. — Он сказал «хорошо». Это не обещание. Тэхён развернулся к нему, и в его глазах была ярость — не на Чимина, на себя. На мир. На всё, что пошло не так. — Почему? — спросил он, и голос его сорвался. — Мы сделали всё. Добились УДО. Дали ему дом. Ключи. Жизнь. Почему он просто... взял и ушёл? Чонгук не ответил. Он прошёл в комнату, которую они приготовили в качестве совместной спальни для всех троих. Кровать была огромной и застелена свежим бельём, на подушке лежала записка — та самая, которую они оставили утром: «Добро пожаловать домой. Мы скоро». Записка была не тронута. Чимин даже не зашёл сюда. Он положил ключи на стол в кухне и ушёл. Даже не посмотрел, что они для него сделали. Чонгук сел на кровать, положил коробку с тортом рядом. — Мы не учли одного, — сказал Чонгук, глядя в стену. — Он не хотел быть с нами. Он просто выживал. А теперь, когда он свободен... мы ему не нужны. Тэхён стоял в дверях, прислонившись к косяку. В руке он всё ещё сжимал записку, и края её мялись, рвались от его хватки. — Он хотел выжить, — повторил Чонгук. — А теперь он жив. И мы — часть той жизни, которую он хочет забыть. Тэхён закрыл глаза. Перед ними стояло лицо Чимина — утром, у ворот, когда он брал ключи. В его глазах было что-то, что Тэхён тогда не понял. Не надежда. Не радость. Облегчение. Облегчение от того, что он наконец-то сможет уйти. От них. От всего. — Он нас кинул, — сказал Тэхён, и в голосе его не было злости. Только констатация. И боль. — Мы думали, что приручили его. А он просто ждал момента, чтобы сбежать. Чонгук встал, подошёл к окну. Внизу, под фонарями, было пусто. Ни одной фигуры. Чимин исчез. Растворился в ночном городе, оставив после себя только ключи на столе и записку с тремя строчками. — Что будем делать? — спросил Тэхён. Чонгук долго молчал. Потом повернулся, посмотрел на коробку с тортом, на кровать с нетронутой запиской, на пустые стены, которые они готовили для Чимина. — Ничего, — сказал он. — Он просил не искать. — И мы послушаемся? — А у нас есть выбор? — Чонгук посмотрел на него, и в его взгляде была усталость, не физическая, а та, которая поселяется в душе, когда понимаешь, что проиграл. — Мы сделали, что могли. Дали ему свободу. Он выбрал быть один. Тэхён хотел возразить, хотел закричать, что они должны найти его, вернуть, заставить остаться. Но он знал — это будет то же самое, что они делали в колонии. Насилие. Принуждение. Он не хотел больше быть для Чимина насильником. Даже если это означало потерять его навсегда. Он медленно сполз по косяку на пол, обхватил колени руками. — Я люблю его, — сказал Тэхён тихо, уткнувшись лицом в колени. — Я правда его люблю. Чонгук сел рядом, прислонился плечом к его плечу. Они сидели в пустой квартире, которую готовили для того, кто не пришёл, и молчали. В тишине было слышно, как где-то далеко, за стеной, плачет ребёнок. Как гудит холодильник. Как бьются их собственные сердца — в унисон, как всегда. — Я тоже, — сказал Чонгук. — Но любовь — это не когда держишь. А когда отпускаешь. Даже если больно. Тэхён не ответил. Он только сжал пальцы на коленях, чувствуя, как по щекам потекли слёзы — те, которые он не позволял себе много лет. Слёзы по мальчику, которого они сломали, а потом попытались склеить. Который выжил и ушёл. Который забрал с собой часть их — ту, что они сами не знали, что имеют. А где-то на другом конце города, на кладбище у простой могилки, прямо на сырой земле сидел Чимин и горько плакал, прося прощения у той, что уже никогда больше не услышит. И никогда не скажет: Ты не виноват сынок… Оказавшись на свободе Чимин первым делом действительно дошёл до адреса, что ему дали. Но лишь за тем, чтобы оставить ключи и забыть всё, что было, как страшный сон. Следующей остановкой была родная квартира. Вот только там его встретили чужие люди. Как оказалось, государство за время его отсидки забрало недвижимость и продало квартиру с торгов. Всё это Чимин узнал от доброй соседки, когда-то Чимин часто ей помогал, вот она и посвятила парня. Даже рассказала, где похоронили его маму. Бредя на кладбище, Чимин кусал губы, силясь не плакать. А он то даже не задумывался, почему парни сказали, что ему жить негде. Видно, Чонгук и Тэхён знали. И сейчас, сидя на холоде в темноте ночи, Чимин давился слезами. Он оплакивал и маму, и себя заодно. Ведь у него ничего больше нет... Только срок за плечами, а впереди непроглядная тьма.
