Love fills it all. // Любовь всё наполняет.

— Нет, Феликс, ты не будешь этого делать. Ты не станешь бросаться в огонь по собственной воле, — раздался в комнате сердитый голос альфы. — Позволь мне хотя бы попытаться, Чан. Я не могу сидеть сложа руки, пока твоя семья разваливается, — крикнул Феликс в ответ, его горло болело, но он убедился, что Чан его услышал. Чан фыркнул, его грудь быстро вздымалась от ярости. Сквозь его человечий облик сверкнули его альфьи глаза, что было явным признаком того, что он борется со своим волком, не давая ему вырваться наружу. Но Феликс не отступил, он сделал глубокий вдох и продолжил разговаривать с Чаном: — Ничего страшного, если ты меня не поддерживаешь, Чан, но я выясню, что на самом деле произошло в тот день. Кто на самом деле пытался тебя убить и почему они подставили Минхо-хёна, — сказал Феликс как ни в чем не бывало. Его голос был холоден и непреклонен. Чан зарычал, поднял вазу, стоявшую рядом, и швырнул её в стену подальше от Феликса. Его руки, бывшие на бёдрах, подрагивали, пока он пытался не выйти из себя. Феликс вздрогнул от удара, он попытался заговорить, но один предупреждающий взгляд Чана заставил его плотно сжать губы. — На твоём горле всё ещё есть повязки, Ликс, — сказал Чан, его глаза в одно мгновение сменились с гнева на горе, когда он сдержал скулёж. Феликс сглотнул и прикоснулся к тонкому слою повязки. Чан продолжил, его голос дрожал, когда он вновь заговорил: — А в следующий раз... что, если они предпримут что-то ещё... что-то, что отнимет тебя у меня, Ликс, — прорычал Чан. — Ты всё, что у меня осталось, Ликс. Ты единственная причина, по которой я не утонул в печали и самобичевании. Я здесь ради тебя... и я не потеряю тебя из-за игры в ревность. Только не из-за этого. В горле Чана застрял ком, не позволяющий ему произнести ещё сотню слов и причин, чтобы Феликс отказался от этого. Чан заскулил, потянувшись к Феликсу. Феликс упал прямо на грудь Чана, нежно оглаживая его ключицу в попытке отвлечь Чана от миллиона эмоций, которые он испытывал. Хоть Феликс всё ещё был расстроен его нежеланием, он не мог его винить. Каждая частичка беспокойства Чана была правдивой и оправданной... возможно, Феликс добровольно шел на риски, возможно, Чан мог потерять его... и если это произойдет, он по крайней мере будет знать, что у Чана будет его стая... его стая, которая поставит его на ноги. Как и много лет назад. И это подстегнуло решимость Феликса стоять на своём. Он вздохнул, уткнувшись в крепкую грудь. Феликс обхватил лицо Чана руками и с безграничной любовью огладил его щеку. — Да, альфа, Минхо-хён пытался причинить мне боль... он действительно приставил лезвие к моей шее... он действительно грозился убить меня... но он ведь этого не сделал, верно? У Минхо-хёна были тысячи возможностей убить меня. Сжечь заживо. Заставить выпить яд. Сбросить с террасы... но он ничего из этого не сделал и не сделает, — категорично произнёс Феликс. Его взгляд горел решимостью и упрямством. Чан нахмурился, его раздражение росло. Глупый омега. Он схватил Феликса за талию и сжал. Не до боли, но ощутимо. — Это не значит, что они не попытаются, Феликс. Может, не сегодня, может, не завтра, но когда-нибудь в будущем они могут попытаться, они это сделают, — заявил Чан. Феликс подавил стон внутри себя, когда Чан вернулся к тому, с чего они начинали. Тогда он использовал своё последнее оружие. — Тогда по какой, по-твоему, причине, моя мать отдала Минхо-хёну свой кулон, Чан? — спросил Феликс, приподняв одну бровь. Чан открыл рот, но ему было нечего сказать. Это было то, чего не понимал даже Чан. Зачем альфе отдавать свой подарок в честь ухаживания, имеющий такое особое значение, кому-то, кто пытался убить своего потенциального партнера? Чан прижал Феликса ещё ближе к своей груди. Держа его так близко, чтобы чувствовать его тепло сквозь королевские шелка. Феликс оставался в его объятиях, не пытаясь вырваться из них и позволяя Чану обдумать сказанное. Он легонько провел пальцами по бицепсам и шее Чана, и глубоко уткнулся головой в шею своего партнера, вдыхая его запах. Чан выпустил свой успокаивающий запах, создавая вокруг них персонализированный купол аромата. Рука Чана прошлась по макушке Феликса. У Чана было что-то подобное, нечто очень близкое и личное с Минхо. С его стаей. На этот раз он не стал отгонять эту мысль, он позволил ей просочиться в его голову. Церемония спаривания Чана и Минхо была так близка, так зачем же Минхо было пытаться его убить? У Джисона и Чанбина было больше миллиона шансов на поле боя просто ударить его ножом, никто бы ничего не заподозрил, так почему они не воспользовались ими? Сынмин мог приготовить самое токсичное зелье, известное волкам, и подмешать ему в еду... почему же он этого не сделал? Чонин мог просто попросить, и Чан бы оторвал свою собственную голову и подал бы её ему на блюдечке. Хёнджин был достаточно умен, чтобы нанять убийцу и достаточно скрытен, чтобы прятаться в тени, так почему он этого не сделал? Все они разделяли священные ночи во время своих циклов, всегда спрашивая и ища Чана в своё уязвимое время. Минхо не позволял никому другому прикасаться к нему во время течки, даже членам их стаи... никому, кроме Чана. Джисон, Чанбин и Чонин никогда не пытались бороться с ним за титул альфы стаи. Хёнджин и Сынмин были его опорой. А Минхо... он был его домом, его человеком, его плечом, на котором можно было поплакать... Его Омегой. Чан даже не осознал, как из его глаз потекли слёзы. Феликс заскулил, когда он вытер слезы отчаяния и беззвучные рыдания. Чан зарылся лицом в плечо Феликса и крепко обнял его. Его плечи сотрясались от беззвучных всхлипов, горя и замешательства. Его слезы стекали по щекам и разбивались о плечо Феликса. Феликс молчал и просто похлопывал Чана по спине, ожидая, пока Чан будет готов. — Обещай мне, солнышко, — попросил Чан, его лицо было по-прежнему зарыто в плече Феликса. Его голос был хриплым и дрожал от сдерживаемых рыданий. Феликс промычал, ожидая, пока Чан продолжит. — Обещай, что будешь в безопасности. Обещай, что придешь ко мне. Позовешь меня, если почувствуешь, что вот-вот случится что-то плохое, — попросил Чан. Медленно поднимая свою голову, он взял лицо Феликса в ладони и посмотрел прямо в глаза своему омеге. Феликс увидел в них всё. Прошлую боль, нынешний страх, замешательство, нерешительность, гнев и любовь. Сердце Феликса сжалось от той любви, которую показал ему Чан. Ему хотелось воззвать к Луне. Ему хотелось забрать боль Чана. Поэтому Феликс сделал то, что делал всегда. Он наклонился и поцеловал своего альфу так, что у того перехватило дыхание. Мягкие губы изливали всю ту любовь и обещание, которые были так нужны Чану. Вера в то, что может ему доверять. Вера в то, что Феликс разоблачит ложь и прольет свет на правду. Чан ответил на поцелуй, его руки прижались к затылку Феликса, углубляя поцелуй. Ведя за собой, он провёл языком по губам Феликса. Тот издал довольное мурлыканье и приоткрыл рот, позволяя Чану проникнуть языком внутрь. Жар поднялся к щекам Феликса, окрашивая их в самый красивый для его Чана румянец. Через несколько мгновений они отстранились, и Чан прижал их лбы друг к другу, поглаживая одну из веснушчатых щёк Феликса, окрашенную румянцем. Феликс закрыл глаза и дал сердцебиению стабилизироваться, сжимая в руках шёлковую мантию Чана, чтобы успокоиться. Он открыл глаза — стеклянные и светящиеся, встретившиеся с тёплыми и тёмными глазами Чана. Чан усмехнулся. Глаза Феликса, полные невинности, и его румянец, делали его похожим на беззащитного ребёнка, когда Чан оставил последний лёгкий поцелуй на пухлых припухших губах. Феликс пискнул, явно не ожидая этого. Чан рассмеялся громче. Феликс тихо застонал и зарылся лицом в грудь Чана. Тот усмехнулся и улыбнулся, слегка проведя рукой по волосам Феликса: — Ты начал первый, красавчик, — поддразнил его Чан. Феликсово пожатие плечами только заставило Чана влюбиться в него ещё сильнее, чем это вообще возможно. Он поднял Феликса с пола и положил его на кровать. Чан сразу же лёг рядом и прижал его к своей груди. Феликс устроился на груди Чана и издал тихий сонный стон. Одна из рук Чана обвила талию Феликса, пока другая медленно и лениво поглаживала его волосы. Чан надеялся, что хотя бы это останется с ним. Что Феликс останется с ним. Пока луна поднималась всё выше, звёзды мерцали ярче, а ночь становилась глубже, Чан сжимал в своих объятиях Феликса. И Феликс обнимал Чана в ответ. Они были друг у друга, и этого было достаточно, чтобы противостоять любой угрозе, любым трудностям и испытаниям. Они были друг у друга... но им нужны были остальные... . . . Комната была тёмной и просторной. Она также была пыльной. Настолько, что когда Феликс впервые вошел, он согнулся пополам и кашлял, пока не прикрыл лицо шелковой королевской тканью. Любой, кто оказался бы в этой комнате, никогда бы не догадался, что снаружи середина дня. Феликс оглядел огромную комнату... которая была гораздо больше, чем он предполагал. Издав тихий стон, он зажег свечу и подошел к полкам. Каждая секция была заставлена книгами и свитками, покрытыми пылью и, скорее всего, нетронутыми годами. Каждый стеллаж хранил свой временной отрезок... книги оттуда были все здесь. Было забавно, как они переходили от истории к фэнтези. От медицины к сказаниям. От статей к детским рассказам. Феликс покачал головой, осматриваясь в поисках года, относящегося к весне четырехлетней давности. Если Чан был прав... первое цветение тогда ещё не произошло. Значит, это была ранняя весна. Цветы ещё не распустились, когда произошла катастрофа. По словам Чана, в главном зале был пожар. Тот, кто его устроил, был умён, отвлекая остальных огнем, пока дворец захватывали убийцы. Он сказал, что именно Минхо отправил его на задний двор, где ему была уготовлена ловушка. Чан говорил, что его спасла Генерал Ли, его мать. Без неё он бы погиб много лет назад. Тогда Феликс вспомнил все истории, которые рассказывала ему мать о её обязанностях. Главной обязанностью его матери было заботиться о Короле и Королеве. Она рассказывала, что её клятва заключалась в том, что она будет защищать покойных правителей королевства. Тогда как она оказалась на заднем дворе? Как она оказалась там именно в тот момент, когда вышел Чан? Кто убедил её покинуть покойного короля, когда явно происходило вторжение... Всё это казалось слишком уж идеальным совпадением. В голове Феликса начали возникать мрачные мысли. Невозможные "что если" подпитывали его страхи. Он отогнал их и продолжил осматривать широкую, пыльную комнату. Он уже собирался пройти мимо очередной полки, но остановился, заметив дату. Она относилась к зиме четырехлетней давности. Феликс нахмурился. Он медленно подошел к полке и встал перед стопками книг. Его пальцы коснулись старого переплета и пыли. "Борьба за власть". Не то. "Отмена налогов". Не то. "Уровни почестей". Не то. "Горе стаи". Не.. подождите, что... Феликс взял книгу в руки, стёр пыль с обложки с названием "ГОРЕ СТАИ". Толстые буквы заставили сжаться ком в его горле. Он опустился на пол, поставил тающую свечу на землю и медленно открыл книгу. Свеча заставляла выведенные чернилами слова мерцать отголосками прошлого. Глаза Феликса затуманились, когда он начал читать. . . . Первый снег после того, как принц Чан был объявлен погибшим. Дворец утратил свой смех. Смерть короля и его пары во время резни, а следом ещё и известие о смерти принца, сломили даже самые каменные сердца. Каждый уголок дворца скорбел. Каждая душа оплакивала ангелов. Но не больше, чем сама стая. Принц был всем, что у них было. Он был их улыбкой, их теплом, их смехом, их сердцем... их альфой. Его потеря стала самой тёмной тенью в этой буре для них. Принц Минхо провел остаток этого года в своей постели, уставившись в потолок, молча оплакивая своего альфу. Принц Чан и принц Минхо должны были обручиться этой осенью, но жестокость отняла у всех этот праздничный день. Феликс ахнул. Он проглотил крик, застрявший в его горле. Он резко вытер мокрые слёзы с глаз. Но в тот первый снег, когда слуги пошли подать порцию еды принцу Минхо, они обнаружили лишь пустую комнату. Принца-омеги нигде не было в комнате, как бы они ни искали. Слуги-беты пошли к их нынешнему альфе стаи, Чанбину. Он немедленно приказал всем солдатам обыскать каждый уголок дворца. Вскоре оповещен об этом оказался Джисон. Он сдерживал слёзы. Он лишь бормотал "Пожалуйста... только не ты". Сынмин и Хёнджин отправились отслеживать его запах. Но из-за снега это было труднее. Чонин был на шаг впереди, в это время он обыскивал внутренние покои дворца. Стая была в панике и страхе без своего омеги. Их агония была слышна, даже несмотря на то, что они не кричали о ней. Они потеряли своего альфу... и они не могли потерять своего омегу, это было бы слишком. Это углубило бы рану, которая и без того не затягивалась. Возможно, боги услышали их безмолвные мольбы. Возможно, богиня луны почувствовала свою вину, увидев их боль. Возможно, звезды над ними благословили их, когда бета Хёнджин и бета Сынмин вернулись наполовину обеспокоенными, наполовину облегченными. Мы узнали, что принц находился в лесу неподалёку. Альфа Джисон издал всхлип облегчения и бросился в лес. Альфа Чанбин был последним, кто последовал за ними. Он убедился, что все товарищи его стаи ушли раньше него, и бросился вперед, а нас охватила тоска по нашему потерянному Принцу. Добравшись до леса, мы увидели Принца Минхо у полузамерзшего озера, смотрящего на своё отражение. Стая окружила его, в их глазах стояли слезы. Их плечи дрожали, пока они сдерживали свою боль и обиду. Одна из служанок подошла к Принцу Омеге. Она сняла свою меховую шубу и попыталась накинуть её на Минхо, но прежде чем она успела это сделать, Минхо встал и повернулся к ним. Это был первый раз после душераздирающих новостей, когда мы увидели омегу. Но он был не таким, каким мы его помнили. Мягкие, яркие щеки запали. Его некогда живые глаза теперь были красной тенью его горя. Его сильные, сложенные для битв руки стали хрупкими, казалось, они сломаются от малейшей мелочи. Его некогда стройная и здоровая талия теперь обнажала ребра. Ноги держали его неустойчиво. Он выглядел как омрачённый скелет некогда бойкого принца. Неподалеку над призраком некогда прекрасного Принца Омеги всхлипнула служанка. Новые слёзы хлынули из глаз Минхо, прочерчивая знакомые дорожки. Он подошел ко мне. Дрожа и шатаясь. Принц Джисон был позади него, готовый подхватить их омегу, если тот упадет. Но это был Минхо. Он никогда не падал. Он протянул мне руку, в которой держал скомканное письмо. Я взял его. Затем он повернулся и снова сел у замерзшего озера. Я открыл письмо, и оно разбило то крошечное сердечко, что ещё билось в моей груди, в пыль. Это было желание. Желание Принца Минхо. В нём говорилось: "Я забыл, как выглядит Чанни-хён. Я больше не чувствую его землистый запах. Боюсь, у меня больше нет воспоминаний о том, как его тепло ощущалось рядом с моим. Можешь ли ты привести его в последний раз? Я запечатлю всё это в своём сердце и отпущу его. Хён сказал, что если я позову его, он придет. Пошлите кого-нибудь к нему и сообщите ему, что я скучаю по нему. Скажите, что я забыл обо всём, что с ним связано. Скажите ему, что он мне нужен. Пожалуйста." Я подавился собственными слезами. Потому что Чана не стало, и никаких воспоминаний о нём не осталось. Только рассказы, истории и прекрасное прошлое. Бумага выпала из моей руки, когда я взглянул на Минхо. Минхо всё так же молча плакал. Я жестом подозвал одну из служанок, чтобы укутать Минхо в шубы. Я не могу согреть его изнутри. Я не могу вернуть принца Чана. Я не могу стереть их горе. Но я могу убедиться, что они живы. Я могу убедиться, что они привыкнут к этому горю. Потому что все восьмеро из них делятся частичкой себя друг с другом. И если один из них исчезает, их частичка следует за ним. Прямо как сейчас. Никто не может заполнить глубокую пустоту, которую оставил после себя принц Чан. Никто не может снова сделать их счастливыми. После того, как все ушли, я посмотрел на небо, в тот момент с него падали мягкие хлопья. Я чувствовал холод, но не от снега, а от земли. От самого места. От их сердец. Если бы надо мной был какой-нибудь бог, какая-нибудь сила, всё, чего я пожелал бы, это немного облегчить боль Стаи. Дать им небольшое утешение. Я бы сделал что угодно в обмен на это. Дорогой Принц Чан, если ты стал ангелом или всё такой же прекрасной душой на этой земле, пошли кого-нибудь, кто сможет вытащить их из этого горя. Из этой ментальной пытки. Наказания, более жестокого, чем смерть. Надеюсь, ты покоишься с миром, мой дорогой принц.

Твой Тэмин

Слёзы Феликса падали на страницы, смачивая скомканные листы. Он прикрыл рот рукой. То была жалкая попытка заглушить рыдания. Тщетная попытка не кричать на судьбу из-за этой агонии. Он перевернул следующую страницу, но обнаружил её пустой. Это не имело значения. Всё, о чем он мог думать, это о том, что было написано до пустых страниц. Его сердце тяжело лежало в груди, веся в тысячу раз больше, чем любое другое. Как можно так сильно любить другого, что теряешь рассудок? Что забываешь, что у тебя была и есть жизнь до и после них. Как Минхо мог убить Чана, если он так скорбел по Чану? Только сейчас Феликс понял, что его любовь к Чану по сравнению с любовью Минхо к Чану была ничтожна. Он рыдал, его дыхание было тяжелым, когда он ещё больше свернулся калачиком. Свеча наконец догорела, и тьма окутала его, имитируя тьму в его груди. Он так и остался там, свернувшись калачиком на пыльном полу, и рыдал. Позволил эмоциям и боли Минхо задавить его. Позволил жестокости ещё немного подпитать его. В конце концов, его рыдания сменились икотой, его дыхание было тяжелым, но не резким. У него болела голова, горели глаза, сжималась грудь. Этого было слишком. Слишком много для одного дня. И, возможно, больше, чем для вечности. Как Феликсу теперь смотреть на Минхо и улыбаться, будто всё в порядке? Как ему смотреть на Чана и любить его, зная, что кто-то любил... всё ещё любит его сильнее, чем он когда-либо сможет? Как ему смотреть на стаю и продолжать оставаться рядом с Чаном? Как ему жить с тем, что есть люди, которые любят Чана больше него, и при этом страдают? Как Чан не чувствует всей их любви в одном только взгляде? Как он не способен разглядеть годы скорби и печали в их глазах и голосе? И теперь, больше чем когда-либо, Феликс собирается исправить весь этот беспорядок. Даже если ему придётся нарушить своё обещание, данное Чану. Тэмин спросил, есть ли кто-то, кто сможет облегчить их боль... и он собирается стать им. Теперь ему нужно встретиться с Тэмином.