407 / 409

Утро перед финальным съемочным днем висело в воздухе, как заряженная молния, так и не разразившаяся грозой. Озан проснулся с ощущением похмелья, хотя выпил не так много. Похмелья от её слов, от её красного платья, от её смеха в сторону других. Ладонь, где вчера впились осколки, была перевязана — гримерша клялась, что шрамов не останется. Но он чувствовал жгучую боль глубже, под кожей. Локация — скалистый мыс вдали от отеля. Ветер рвал с собой всё: слова, причёски, последние остатки самообладания. Гримёрша едва могла удержать кисть, пытаясь поправить Синем подводку. Та стояла, не двигаясь, закутанная в пуховик поверх тонкого шёлкового платья цвета грозовой тучи. Её лицо было маской из мрамора. Озан, в намокшей от брызг белой рубашке и чёрных брюках, курил в стороне, отвернувшись от всех. Каждая затяжка была короткой, яростной. — Концепция проста! — кричал Леон, чтобы перекрыть рёв ветра и прибоя. — Бег! Она бежит от тебя по скалам! Ты догоняешь! Хватаешь! Разворачиваешь к себе! Пусть она что-то кричит тебе, ты парируешь в ответ! И целуешь! Всё! Никаких излишек! Только плоть, только отчаяние, только море и небо! Это не любовь! Это последний шанс перед падением в бездну! Понятно? Они кивнули, не глядя друг на друга. Понятно было слишком хорошо. Никаких микрофонов и петличек. Их слова услышит только море. — Камера! Мотор! Синем рванула с места. Её платье прилипало к ногам, ветер трепал волосы. Она бежала не как героиня рекламы, а как загнанный зверь. От него. От себя. От этой невыносимой правды, которая настигала её здесь, на краю земли. Озан бросился за ней. Его ноги, сильные и уверенные, легко преодолевали неровности скал. Он настигал. С каждым шагом расстояние сокращалось. Он видел, как вздымается её спина под тканью, как взмокли у висков тёмные пряди. Он настиг. Его рука впилась ей в плечо, грубо, без предупреждения, поворачивая к себе. Она вскрикнула — коротко, хрипло, не от боли, а от шока близости. Их лица оказались в сантиметрах. Дыхание сплелось — её, частое, сбивчивое, пахнущее мятной жвачкой и страхом; его — тяжёлое, горячее, с горьким послевкусием табака и ночной ярости. И тут должны были быть губы. По сценарию. Но они замерли. Настоящая пауза, не прописанная в раскадровке. Глаза в глаза. В её — паника, вызов, океан боли. В его — буря, обречённость, голод. Ветер выл, брызги солёной воды хлестали им в лица, сливаясь со слезами, которые наконец прорвались у неё и который он почувствовал на своей щеке, когда её лицо исказила гримаса. — Ненавижу тебя, — прошептала она, её губы были распухшими, синеватыми от холода и поцелуя. — Знаю, — он прошептал в ответ, целуя её скулу, её веко, солёную кожу виска. — Я тоже. И это ничего не меняет. — Мы просто играли в страсть, помнишь? Иллюзия! Это слово, брошенное ей же в лицо, стало последней каплей. Ярость, копившаяся неделями, прорвала плотину. — Иллюзия? — он тряхнул её, его пальцы впились в её плечи так, что кости хрустнули. — Это иллюзия? — Он прижал её к себе, и её тело, упругое и податливое, вжалось в него всем изгибами. Жар сквозь мокрые ткани был невыносим. — Твои слёзы сейчас — иллюзия? Дрожь в твоих руках? А этот взгляд, которым ты хочешь меня убить и разорвать на части одновременно? — Отпусти! — Нет! — его крик перекрыл грохот волн. — Хватит! Хватит лгать! Себе! Мне! Хватит этой игры! Ты хочешь правды? Вот она! Я тебя хочу! Каждую секунду! Даже когда ненавижу! Особенно когда ненавижу! И я сойду с ума, если ещё один день буду делать вид, что меня нет! Что нас нет! Он не целовал её. Он налетел на её губы. Это было не прикосновение, а захват. Акт агрессии и отчаяния. Его губы были жёсткими, требовательными, его язык грубо вторгся в её рот, вкус был солёным от слёз и моря, горьким от вины и безумия. Она сначала сопротивлялась, её губы были сжаты, тело напряжено. Но потом что-то внутри неё треснуло, сломалось, рассыпалось. Она ответила ему с той же яростью. Её руки впились в его мокрые волосы, притягивая его ближе, её зубы укусили его нижнюю губу до боли, до крови. Они не целовались. Они дрались ртами, языками, дыханием. Это была равная битва, исповедь, приговор и спасение в одном лихорадочном, безумном акте. Они забыли о камерах, о Леоне, застывшем в немом восторге, о команде, замеревшей с аппаратурой. Для них существовали только ярость прибоя, солёный ветер на коже и вкус друг друга — единственная правда в мире лжи. Леон не крикнул «Стоп!». Он дал камере крутить, пока у оператора не дрогнули руки. Пока сам поцелуй не начал трансформироваться из яростного в безнадёжно нежный, из агрессивного в отчаянно-молящий. Пока Озан не начал целовать её уже не в губы, а в слёзы на щеках, в уголки глаз, шепча что-то прямо на кожу, слова, которых никто не слышал. Пока Синем не обвила его шею и не прижалась к нему всем телом, не в порыве страсти, а в жесте полного, окончательного истощения. Только тогда Леон тихо сказал: «Снято. Всё. Это… это даже не кадр. Шедевр». Их разъединили, закутали в одеяла, повели в разные машины. Но что-то было сломано навсегда. Стена. Иллюзия. Притворство. *** Он ждал её в тени громадного оливкового дерева, в двухстах метрах от её виллы, на краю дорожки, ведущей к пляжу. Не договорившись. Просто зная, что она придёт. Что она не выдержит и выйдет. Полночь давно наступила, гуляющие разошлись. Она появилась. В том же белом халате, босиком. Увидев его силуэт, она не удивилась, не испугалась. Просто остановилась. — Чего ты хочешь, Озан? — её голос звучал хрипло, устало. — Ты уже получил свой прощальный поцелуй. В кадре и вне его, кажется. — Это было не прощание, — сказал он. Его собственный голос был грубым от невысказанных слов. — А что? Обряд посвящения в рыцари цементного ордена? — Это была капитуляция, — он сделал шаг вперёд, выходя на лунный свет. Его лицо было измождённым, глаза горели. — Моя. Я сдаюсь. Я больше не могу. Она фыркнула, но в этом звуке не было насмешки. Была боль. — Не надо. Не начинай. Я не вынесу ещё одной красивой речи о долге, после которой ты снова отвернёшься. — Я не буду говорить о долге. — Он подошёл так близко, что мог видеть, как дрожат её ресницы. — Я буду говорить только о тебе. О том, что каждый раз, когда ты улыбаешься кому-то другому, у меня внутри кто-то умирает. О том, что твой смех для меня стал звуком пытки. О том, что я ненавижу себя за свою трусость, но ненавижу ещё больше тот момент, когда отпустил тебя в той подсобке. — Почему сейчас? — выдохнула она, и её голос дрогнул. — Почему после всего этого… цирка? — Потому что сегодня, когда я целовал тебя, — он медленно, будто боясь спугнуть, поднял руку и кончиками пальцев коснулся её щеки, там, где остался след от его щетины, — я понял, что если ты сейчас уйдёшь к нему или к кому угодно… я сойду с ума. По-настоящему. Я разрушу всё. И мне наплевать. На карьеру, на всё … Мне наплевать. Это было чудовищно. Это была правда. — Ты… эгоист, — прошептала она, но не отстранилась от его прикосновения. Её глаза наполнились слезами. — Ты хочешь сжечь всё, и меня в том числе. — Да, — безжалостно согласился он. Его пальцы скользнули к её губам, посиневшим от поцелуя. — Я хочу сжечь. И я хочу, чтобы ты горела со мной. Для нас. Один раз. Потом… потом решим. Но один раз — по-настоящему. Пожалуйста. Он ждал, что она ударит его. Плюнет. Уйдёт. Она долго смотрела на него. Потом её рука поднялась и накрыла его руку на своей щеке. — У тебя или у меня? — спросила она просто. Односложный вопрос, в котором была вся её усталость от сопротивления, вся её ярость, и вся её неизбежная, проклятая жажда. Он кивнул в сторону своей виллы. — Там. Он открыл дверь. Она вошла без слов. Легкое, нервозное покалывание и холод от кондиционера — маленький аккомпанемент ночи. — Зачем? — спросила она тихо. — Чтобы закончить то, что начали, — ответил он так же тихо. — На наших условиях. Он молча смотрел на неё. Она медленно развязала пояс халата. Ткань соскользнула с её плеч, упала к ногам. Под ним не было ничего. Только её кожа, бледная в лунном свете, струившемся через окно, с синяками на плечах — его отпечатками с утра. Дыхание у него перехватило. Он видел её тело сотни раз на съёмках, в откровенных сценах. Но это было иначе. Это было подношение. Вызов. Правда. Он Подошёл. Не торопясь. Смакуя происходящее, оценивая реальность. Его пальцы коснулись её щеки, провели по скуле к виску, запутались в её влажных волосах. Жест, отточенный в сотнях дублей, но теперь лишённый всякой искусственности. Он был тяжёлым, властным, бесконечно нежным. — Ты уверена? — прошептал он, его губы в сантиметре от её. — Я ни в чем не уверена, — ответила она, приподнимаясь на носках, чтобы её дыхание смешалось с его. — Кроме одного. Что если я выйду за эту дверь сейчас, мы уничтожим друг друга на расстоянии. А так… есть шанс, что мы уничтожим друг друга здесь. Ближе. Это была не просьба о любви. Это было приглашение в ад, который они выбрали сами. Первый поцелуй в тишине виллы был другим. Медленным, исследующим, почти нежным. Как будто пробуя на вкус впервые. Её губы были мягкими, отзывчивыми. Она открыла рот, и он погрузился в её тепло, в её вкус — зубная паста смешанная с собственным, неуловимым сладковатым привкусом. Он водил языком по её нёбу, по внутренней стороне щёк, ловя каждый оттенок. Они оба застонали, когда он, выверено, по очереди посасывал её верхнюю и нижнюю губы, лаская языком. Её руки скользнули под его рубашку, ладони прижались к горячей коже спины, пальцы впились в мышцы, чувствуя их напряжение под кожей. Он снял рубашку, сбросил её на пол. Их тела прижались друг к другу — голые торсы, кожа к коже. Жар был интенсивным, почти болезненным. — Ты… невыносимо прекрасна, — выдохнул он, и голос его сорвался. — Не говори, — прошептала она, срывая с него водолазку. — Покажи. Она запрокинула голову, когда его губы спустились с её рта на шею. Он целовал её горло, чувствуя, как бьётся пульс под тонкой кожей, лизал солоноватую кожу у ключицы, оставляя влажный, горячий след. Его руки скользнули вниз, обхватили её бёдра, приподняли. Она обвила его ногами вокруг талии, и он понёс её, не отрывая рта от её кожи, в спальню. Он опустил её на огромную кровать с белоснежным бельём. Лунный свет заливал её тело, превращая в мраморную статую с тёмными точками сосков и тайной внизу живота. Он стоял над ней, снимая остатки одежды, его глаза в полумраке пылали. Он был прекрасен в своей мужественной, почти грубой силе: широкие плечи, рельефный пресс, тёмная линия волос, ведущая вниз, к мощному, уже возбуждённому члену. Он лег рядом, не накрывая её собой сразу, а начав медленную, тщательную проработку её тела, как будто зарисовывая его в памяти. Его губы снова нашли её рот, потом спустились к подбородку, к ямочке между ключицами. Он взял её левую грудь в ладонь, почувствовал её вес, упругость, а потом губами обхватил сосок. Сначала просто коснулся, потом провёл кончиком языка по ореоле, чувствуя, как она вздрагивает, как сосок набухает, твердеет у него на языке. Он засунул его в рот, пососал нежно, потом сильнее, чувствуя, как всё её тело выгибается в ответ. Его зубы слегка задели чувствительную кожу, и она вскрикнула — не от боли, а от неожиданности наслаждения. Он перешёл к другому соску, оставляя первый влажным и холодным на воздухе, покусанным, помеченным. Она стонала под ним, раздвинув ноги, и притягивала его за голову ближе. Горьковатый привкус возбуждения. Легкая хрупкость разума и нежности. Острые соски, которые хочется прокусить. Его губы поползли вниз по животу. Он целовал каждую выпуклость, чувствовал под губами дрожь её мышц. Он облизывал впадину её пупка, заставив её содрогнуться. Его язык обрисовал линию бикини, почувствовал солоноватый запах её возбуждения. Затем его пальцы раздвинули её бёдра, и он опустился между ними. Вкус её был самым опьяняющим, что он когда-либо знал. Сладковатый, солоноватый, бесконечно женственный. Он ласкал её языком, медленно, тщательно, изучая каждую складку, каждую реакцию. Её стоны становились громче, отчаяннее. Она теряла контроль, её бёдра поднимались навстречу его лицу, её руки бессильно сжимали простыни. Его язык не просто ласкает её — он исследует, заставляет содрогаться каждую клеточку её горячего, влажного тела. Движения его языка настойчивы и властны, он скользит, раскрывая её. Кончиком пальца он выводит томные круги вокруг её клитора, а затем... убирает руку, заменяя палец жадным прикосновением губ и языка. — Озан, пожалуйста… я не могу… — задыхалась она. Он вернулся к её рту, целуя её глубоко, давая ей почувствовать на своём языке её собственный вкус, смешанный с его. Его рука скользнула между её ног. Она была мокрой, горячей, открытой. Он провёл пальцем по её складкам, нашёл клитор, уже твёрдый и пульсирующий, и начал медленно, методично водить вокруг него, наблюдая, как её лицо искажается от наслаждения, как губы приоткрываются в беззвучном крике. Солоноватый привкус её тела приятно проседал на языке, и вкус её губ выводил его за пределы разума . Удовольствие быть с ней, и он резко надавил головкой на её клитор.  — Озан… — выдохнула она, и её голос звучал хрипло, чуждо. — Синем, — ответил он, и это было не имя, а заклинание. Он вошёл в неё медленно, давая ей время принять каждый сантиметр. Было тесно, горячо, почти болезненно от интенсивности. Она обвила его ногами, притягивая глубже, её ногти впились в его спину. Он замер, погружённый в неё по самое основание, лоб уткнувшись в её плечо, дыша её запахом — кожи, возбуждения, её сущности. И тогда началось движение. Член погружался медленно и упруго, и этот захват был ответом на ее томительный крик, застрявший в горле. Блаженство, подобное электрическому току, разлилось не по жилам. Они стали зеркальным отражением желания, синхронным механизмом, зависящим от одного темпа, одного дыхания. Пространство между ними растворилось в густом, животном запахе проникновения — пряном и сладком аромате двух тел, сплетенных в битве за наслаждение. Они жаждали взять у друг друга все до последней капли, переступив через край разумной меры, зная, что могут не выдержать этого изобилия. Каждый толчок был выверенным ударом по самой сердцевине её существа. Он смотрел ей в глаза, и она не отводила взгляда. В этом не было стыда. Было принятие. Они видели друг друга — со всеми трещинами, страхами, яростью, грязью и этой невыносимой, прекрасной правдой, которая свела их здесь. Его ритм участился. Он чувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него, как её дыхание сбивается. Он выколачивал из неё каждый звук, заставляя локаны разлетаться по подушке. Озан наклонился, чтобы поймать её губы в поцелуе, в момент, когда её тело начало содрогаться в оргазме. Её крик был поглощён его ртом. Её спазмы вытянули из него его собственную, долгую, мучительную разрядку. Он вытащил член и кончил с тихим стоном, вложив в этот момент всю накопившуюся тоску, всю ярость, всё обречённое облегчение. Он не откатился сразу. Остался на ней, тяжелый и влажный, его лицо в её волосах на подушке. Они лежали, слушая, как их сердца постепенно замедляют бешеный бег, сливаясь в один тяжёлый, влажный стук. Первой заговорила она, её голос был приглушённым его плечом. — Это ничего не меняет. Твой сын. Твоя жена. Моя… моя жизнь. — Всё меняет, — сказал он, целуя её висок. — Потому что теперь мы знаем. Знаем, что есть это. И обратного пути к полной лжи нет. Она повернулась к нему на бок. В лунном свете её глаза были серьёзными. — Что мы делаем, Озан? — Мы становимся самой большой тайной друг друга, — сказал он, проводя пальцем по её щеке. — Мы возвращаемся в Мидьят. Заканчиваем сериал. Играем. Как профессионалы. Но после … после всего мы будем принадлежать этому. Нам. Этой тайне. — Это ужасная идея, — прошептала она, целуя его плечо. — У нас нет других идей, — ответил он.  — Это невозможно. Нас рано или поздно поймают. — Тогда поймают, — пожал он плечами, и в его движении была странная, обречённая свобода. — Но это будет наш выбор. А не тихое сгнивание врозь. Ты согласна? На тайну? Она долго смотрела на него, а потом медленно кивнула. В её глазах не было счастья. Была решимость. Та же стальная решимость, что была у Альи в самые трудные моменты. — Согласна. На тайну. На всё, что будет после. Он притянул её к себе, и они лежали, сплетённые в клубок конечностей, слушая море. Это не было началом счастливой любовной истории. Это было подписание договора о совместном самоуничтожении. Но в этом договоре была честность. И страсть, которая уже оставила на их телах следы: его засосы на её груди и шее, её царапины на его спине. Они были помечены друг другом. И завтра, вернувшись в Мидьят, им предстояло спрятать эти метки под гримом и одеждой, и делать вид, что ничего не было. Но теперь у них был секрет. Не сладкий и романтичный, а горький, яростный и плотоядный. Их общая, настоящая, опасная жизнь началась здесь, на вилле, под рокот Эгейского моря. А завтра начнётся великое, изматывающее притворство. Но теперь у него была цель. Дожить до момента, когда можно будет сбросить маски притворства, вместе с одеждой, и снова погрузиться в эту губительную, единственно верную правду.