407 / 409

Они вернулись в Мидьят. Вдвоём. Отель встретил их знакомым запахом старого паркета, цветочных ароматизаторов и приглушенным гулом вентиляции. Но для них двоих этот воздух теперь был пропитан чем-то сакральным. Секретом. Тягучей, опасной тайной, которая жила под кожей, согревая каждого из них изнутри. Номера всё те же — 407 и 409. Коридор, двадцать шагов нейтральной полосы. Но теперь это расстояние было не пыткой, а игрой. Ритуалом предвкушения. Они вошли в лифт одновременно. Как будто так и было задумано. Двери зеркального лифта бесшумно сомкнулись, отрезая их от мира, оставляя наедине с отражениями. Проникая в эту историю изнутри. На секунду воцарилась тишина, глубокая и звенящая, нарушаемая лишь мягким гулом тросов подъемника. Они не смотрели друг на друга, но в зеркальных стенах их взгляды встретились — и этого было достаточно, чтобы наваждение Бодрума накрыло их с головой. Озан, прислонившись плечом к стене, смотрел на её отражение. Она стояла, поправляя ремешок сумки, но пальцы её дрогнули, когда она поймала его взгляд. И перед его глазами встало не это зеркало, а совсем другое — большое, в пол, в спальне его виллы. Лунный свет заливал комнату, делая её кожу фарфоровой. Он помнил всё. Каждую секунду той ночи. Как медленно, с замирающим сердцем, развязал пояс её халата. Как ткань, шурша, соскользнула к её ногам, обнажив тело, которое он столько раз видел на съемках, но которое сейчас, в тишине, принадлежало только ему. Он помнил её взгляд — прямой, без тени стыда. Вызов. И мольбу одновременно. «Я ни в чем не уверена, — прошелестел её голос в его памяти, — кроме одного. Что если я выйду за эту дверь сейчас, мы уничтожим друг друга на расстоянии. А так… есть шанс, что мы уничтожим друг друга здесь. Ближе». Тогда, в тот момент, стоя перед ней, он понял, что это не просто желание. И он шагнул в пропасть добровольно, с распахнутыми глазами и открытыми намерениями. В его воспоминания ворвался запах её кожи, смешанный с ароматом морского бриза, который всё ещё, казалось, витал в её волосах. Он словно заново ощутил под пальцами тяжесть и упругость её груди, когда впервые осмелился коснуться её там. Помнил, как её сосок, мягкий и тёплый, набухал, твердел под его языком, а она выгибалась навстречу, хватая ртом воздух, и её тихий, сдавленный стон был лучшей музыкой, которую он когда-либо слышал. Он помнил, как его губы скользили по её животу, как она дрожала под каждым поцелуем, как её пальцы сжимали его волосы, когда он опустился между её ног. Вкус её — самый опьяняющий в его жизни. Сладковатый, солоноватый, бесконечно женственный. Как она выкрикнула его имя, когда он довёл её до первого оргазма, и как потом, обессиленная, притянула его к себе, шепча: «Ещё. Я хочу ещё. Я хочу тебя всего». Каждое прикосновение тогда было открытием, завоеванием новой территории на карте её тела, которое он, оказывается, знал плохо, но жаждал изучить до последней родинки, до малейшего изгиба. Он видел в зеркале лифта, как её губы приоткрылись, и ему безумно захотелось снова впиться в них поцелуем, почувствовать их вкус — солоноватый от пота и сладкий от неё самой. Он помнил, как, вернувшись к её губам после того, как довёл её языком до исступления, поцеловал её глубоко, давая ей почувствовать на своём языке её собственный вкус, смешанный с его. Это был самый интимный жест, какой он только мог представить, и тогда Синем не отшатнулась, а лишь застонала громче, прижимая его голову к себе, позволяя ему всё. «Ты… невыносимо прекрасна», — выдохнул он тогда. «Не говори, — прошептала она в ответ. — Покажи». И он показывал. Всю ночь. Пока не рассвело. А Синем, глядя в зеркало на его расслабленную, но напряжённую позу, чувствовала, как жаркая волна снова поднимается откуда-то изнутри. Она видела тёмные круги у него под глазами — отметины их бессонной ночи. И вспоминала, как тяжело, властно он вошёл в неё в первый раз. Она помнила этот момент с фотографической четкостью. Как он навис над ней, опираясь на локти, его глаза, почти чёрные от расширившихся зрачков, смотрели на неё, не отпуская, выжигая на сетчатке своё отражение. Как он медленно, мучительно медленно, начал входить в неё, давая время привыкнуть, принять каждый сантиметр. Было тесно, горячо, почти болезненно от той невероятной, сокрушительной интенсивности чувств. «Смотри на меня», — прошептал он тогда хрипло. — «Не отводи взгляд». И она смотрела. Не могла отвести. Видела, как его лицо искажается от наслаждения, которое он пытается сдерживать, как дрожат мышцы на его шее, как его дыхание сбивается. Она обвила его ногами, притягивая глубже, впуская в себя не просто тело, а всю его боль, всю его ярость, всё его запретное, выстраданное «я хочу тебя». Она помнила, как её ногти впивались в его спину, оставляя глубокие борозды, как она кусала его плечо, чтобы не закричать слишком громко, и как его шёпот, горячий и влажный, обжигал ей ухо: «Синем...». И тот момент, когда он кончил — с тихим, сдавленным стоном, вложив в этот миг всю накопившуюся тоску, всё отчаяние последних недель. Как потом рухнул рядом, тяжело дыша, и его рука тут же нашла её руку, переплела их пальцы, будто боясь, что она исчезнет. Как долго они лежали молча, слушая, как их сердца постепенно замедляют бешеный бег, сливаясь в один тяжёлый, влажный стук. «Это ничего не меняет», — сказала она тогда, уткнувшись ему в плечо. «Всё меняет», — ответил он, целуя её в висок. — «Потому что теперь мы знаем. Знаем, что есть это. И обратного пути нет». Их взгляды в зеркале лифта снова встретились. В этом взгляде не было прежнего напряжения, войны или отчаяния. В нём была тайна, понимание и озорное, почти детское удивление: «Это случилось». Утро в Бодруме они запомнили навсегда. Не как грехопадение, а как рождение нового мира, ограниченного стенами его виллы. Проснулись они не одновременно. Озан открыл глаза первым и долго смотрел, как она спит, уткнувшись носом в подушку, её тёмные волосы разметались по белоснежной наволочке, а на щеке, там, где она лежала, алел след от складки ткани. Комнату заливал мягкий, золотистый свет. Он помнил, как осторожно, кончиками пальцев, убрал прядь волос с её лица, и она, даже не просыпаясь, улыбнулась во сне и потянулась к его руке. Её ладонь, тёплая и беззащитная, накрыла его пальцы, и он почувствовал такой прилив нежности, что у него перехватило дыхание. Он не мог оторвать от неё взгляда. Рассматривал каждую деталь: родинку на плече, которую вчера целовал бессчётное количество раз, изгиб её спины, прикрытый сбившейся простынёй, длинные ресницы, отбрасывающие тень на скулы. Внутри разрасталось что-то тёплое, огромное, неконтролируемое. Потом проснулась она. Её глаза, затуманенные сном, распахнулись, увидели его, и вместо страха или смущения в них расцвела та самая медленная, настоящая улыбка. Для него. Только для него. — Доброе утро, — прошептала она хрипло со сна. — Самое доброе в моей жизни, — ответил он и, не выдержав, снова поцеловал её — в губы, в щёки, в кончик носа, в закрытые веки. — Ты храпишь, — прошептала она хриплым со сна голосом, пряча улыбку в подушку. — Я не храплю, — возмутился он, пытаясь стащить с неё одеяло. — Ещё как храпишь. Как старый трактор. Я еле уснула. — Врёшь, — он наконец стащил одеяло и прижался губами к её голому плечу. — Ты отрубилась через три секунды после того, как я выключил свет. — Это от истощения. От твоего храпа, — она засмеялась, пытаясь вывернуться, но он держал крепко. — Щекотно... И колется... Не брился ведь... — Тебе идёт, — выдохнул он ей в шею. — Ты вся моя теперь. С красными следами от моей щетины. Они лежали в постели до самого обеда, разговаривая ни о чём и обо всём. Вспоминали детали прошлой ночи уже без стеснения, с улыбками и лёгкими, дразнящими комментариями. — Знаешь, о чём я подумала, когда ты... ну, когда ты в первый раз? — спросила она, рисуя пальцем круги у него на груди. — О чём? — Что наш сценарист — бездарность. Потому что никакой диалог, который он написал, даже близко не стоял к тому, что я чувствовала в тот момент. Озан фыркнул, поймал её палец и поцеловал. — А я подумал, что все эти годы, когда мы изображали страсть в кадре, я даже не подозревал, как выглядит настоящая. Оказывается, это страшно. — Страшно? — Страшно хорошо, — он притянул её к себе. — До потери пульса. Он показывал ей царапины на своей спине в зеркало и шутливо жаловался на «профессиональный риск». — Ты меня покалечила. Как я теперь в сцене без футболки снимусь? Гримёры проклянут твою душу. — Скажешь, что кошка драла, — посоветовала она, довольно разглядывая следы своей страсти. — Крупная, дикая, рысь. — Ага. Или что это я в образе Джихана так вошёл в роль, что сам себя исцарапал. Синем, притворно нахмурившись, проводила пальцем по свежим следам, заставляя его кожу покрываться мурашками, и шептала: — На память. Он приносил ей кофе в постель — просто чёрный, без сахара, как она любила, — и смотрел, как она пьёт, обхватив горячую кружку ладонями. Это было интимнее любой съёмки. Это была их жизнь. — Ты всегда такой заботливый по утрам? — спросила она, жмурясь от удовольствия. — Только с теми, кто спит в моей кровати, — серьёзно ответил он. — А их было не так много, чтобы выявить статистику. — Я польщена, — она чокнулась кружкой о его чашку. — За новые открытия. Атмосфера в вилле была пропитана покоем и тихой радостью. Запах его геля для душа, смешавшийся с ароматом её духов на скомканных простынях. Звук их приглушённого смеха, доносившийся из душа, куда они забрались вместе. Её мокрая рука, рисовавшая сердечки на запотевшем зеркале, и его губы, целовавшие её мокрые плечи. Они вели себя как двое подростков, сбежавших с уроков, которым никто не указ. Они украли это утро у всего мира, и оно было бесценным. Лифт мягко дрогнул, останавливаясь на их этаже. Двери бесшумно разъехались, впуская в кабину привычный коридорный полумрак. Они вышли, и двадцать шагов до их дверей показались насмешкой. Остановившись у номера 407, Озан обернулся. Синем стояла у своей двери, 409, и смотрела на него. В её улыбке, чуть заметной в тусклом свете бра, было обещание. Он кивнул, и она кивнула в ответ. Без слов. Скоро. *** Следующие дни превратились в их личный, тайный праздник. На съёмочной площадке они были безупречными Джиханом и Альей — страстными, отчаянными, сгорающими друг от друга на экране. Но стоило режиссёру крикнуть «Стоп!», как их игра обретала новое, головокружительное измерение. Синем сидела в своём актёрском трейлере, просматривая сценарий. В гримёрном кресле было пусто, только её отражение в зеркале, ещё с остатками грима Альи, смотрело на неё уставшими, но счастливыми глазами. Вдруг дверь трейлера бесшумно приоткрылась и тут же захлопнулась. Щёлкнул замок. Она даже не обернулась. Просто улыбнулась в зеркало. — Озан-бей, вы, кажется, ошиблись дверью. Гримёрная мужского состава в другой строне. Он подошёл сзади, его руки легли ей на плечи, большие пальцы прошлись по напряжённым мышцам шеи. В зеркале она видела его лицо — хитрое, довольное, с блестящими глазами. Ни следа от той цементной маски. — Не ошибся, — прошептал он ей на ухо, и его дыхание, тёплое и знакомое, заставило её кожу покрыться мурашками. — Просто проверяю, как там моя партнёрша. Не перегрелась ли на солнце. — Здесь нет солнца, — резонно заметила она, откидывая голову назад, на его грудь. — Только искусственный свет. Он, знаешь ли, старит. — Тебе не грозит, — он провёл носом по её виску, вдыхая запах. — Ты с каждым днём всё моложе. Подозрительно. Я напишу жалобу в профсоюз. — Пиши, — разрешила она. — Только не забудь упомянуть, что источник моего вечного омоложения — «стресс» от работы с тобой. Он резко развернул её вместе с креслом к себе, наклонился и поцеловал. Потому что просто не мог иначе. Поцелуй был жадным, требовательным, но в нём чувствовалась та самая нежность, что проснулась в них в то утро в Бодруме. Она ответила, запустив пальцы в его волосы, притягивая ближе. — С ума сошёл? — выдохнула она, оторвавшись на секунду, но не отпуская его. — Здесь же ходят... — Пусть ходят, — усмехнулся он, целуя её в уголок губ. — Думают, что мы репетируем. Самую сложную сцену. — Это сложная? — она приподняла бровь. — Это самая лёгкая сцена в моей жизни, Озан. Лёгкая и единственно важная. Между дублями их телефоны жили своей, параллельной жизнью. Стоило им разойтись по разным углам павильона, как начиналась переписка. Озан: Ты сейчас, когда читала монолог, смотрела на колонну. А я сидел за монитором и думал о том, как ты смотрела на меня утром. Когда кофе пила. Синем: А ты, когда злился на Шахина, так сжал кулаки, что побелели костяшки. Я знаешь о чём подумала? О том, как эти же кулаки сжимали простыни сегодня ночью. Когда ты... ну, ты понял. Озан: Ты невыносима. Я сейчас сорву дубль. Синем: А я буду только рада. Озан: Кстати. Ты не видела мою папку со сценарием? Я оставил её у тебя в трейлере. Или под подушкой в 409? Синем: Папку не видела. А вот твою футболку — да. Лежит на моей подушке. Я в ней спать буду. Озан: Ты воровка. Это моя любимая. Синем: Была любимая. Теперь это моя пижама. Можешь выкупить. Цена — один поцелуй. Озан: Дороговато. Торг уместен? Синем: Смотря что предложишь. Озан: Два поцелуя. И я принесу тебе лахмаджун из той маленькой пекарни, где мы были с Феритом. Ты говорила, что хочешь попробовать. Синем: Окей. Ты меня купил. Но футболку всё равно не отдам. А вечером, когда съёмки заканчивались, и вся группа расходилась по номерам, начиналась их настоящая жизнь. Двадцать шагов по коридору теперь преодолевались в одно мгновение. Одна из дверей — 407 или 409 — бесшумно открывалась, впуская тень. Сегодня был вечер Синем. Озан постучал условным стуком — три коротких, один длинный, — и она открыла, уже без макияжа, в его серой футболке, которая болталась на ней как платье. — Входи, цементный человек, — прошептала она, отступая вглубь номера. — Проветрись от своей добродетели. В её номере пахло ею — тёплой, уютной, настоящей. На столике горел ночник, разбросаны были сценарии, пустая чашка из-под чая, её серёжки, которые она забыла убрать в шкатулку. — Бардак, — констатировал он, оглядывая номер. — Творческий беспорядок, — поправила она, забираясь с ногами на кровать. — Признак гениальности. Садись, если не брезгуешь. Он лёг рядом, поверх одеяла, и она тут же придвинулась, уткнувшись носом ему в плечо. Он обнял её, и они замерли, слушая тишину, нарушаемую только далёким шумом ветра и редкими шагами в коридоре. — Знаешь, чего я боялась больше всего в Бодруме? — тихо спросила она. — Чего? — Что утром ты проснёшься и снова станешь тем бездушным. Что посмотришь на меня и скажешь: «Это было ошибкой. Прости». — Я думал об этом, — честно признался он. — Проснулся, смотрел на тебя и думал. — И? — И понял, что если это ошибка, то я не хочу быть правым. Никогда. Лучшее, что случилось в моей жизни — это быть неправым вместе с тобой. Она подняла голову, чтобы заглянуть ему в глаза. — Ты становишься поэтом. Это опасно. — Это ты виновата. Отравляешь меня своей искренностью. Они целовались долго, медленно, без той лихорадочной спешки, что обычно из охватывала. Исследуя, смакуя. Его руки забрались под его же футболку, в которой она была, и гладили её спину, талию, бёдра. Её пальцы теребили пуговицы его рубашки, расстёгивая одну за другой. — Я сегодня безобразно устала, — прошептала она ему в губы. — Я знаю. Я видел, как ты выкладывалась в той сцене. — Поэтому, — она отстранилась и посмотрела на него с притворной строгостью, — ты должен сделать так, чтобы я расслабилась. Это твоя обязанность как партнёра. — Обязанность, значит, — усмехнулся он, переворачиваясь и нависая над ней. — Какие ещё обязанности у меня есть? — Массаж стоп, — начала перечислять она, загибая пальцы. — Чтение сценария вслух. Приготовление чая. И... — И? — он уже целовал её шею, спускаясь к ключице. — И... я забыла... — выдохнула она, запрокидывая голову. — Значит, неважное. Её комната стала их комнатой. На тумбочке рядом с её телефоном и его часами лежал её сценарий с пометками, его очки для чтения, которые он забыл в прошлый раз, и надкусанное яблоко. В ванной на одной полке стояли две зубные щётки — розовая и синяя. На спинке стула висела его рубашка, которую она обещала постирать, но пока просто хранила как трофей. Иногда они не занимались любовью, а просто лежали и говорили. — У Али сегодня контрольная, — сказал он как-то, глядя в потолок. — Он звонил, просил пожелать удачи. — Пожелал? — Да. Он спросил, когда я приеду. Я сказал, что скоро. И почувствовал себя последним лжецом. — Ты не лжец, — она взяла его руку и переплела их пальцы. — Ты правда приедешь. Когда всё закончится. — А что тогда будет с нами, Синем? — Не знаю, — честно ответила она. — Но сейчас мне всё равно. Потому что сейчас ты здесь. Со мной. Они ночевали вместе каждую ночь. Иногда в её номере, иногда в его. У них появились свои ритуалы: Озан всегда приносил с собой бутылку воды, потому что знал, что она просыпается ночью и хочет пить. Синем всегда оставляла для него зарядку от своего телефона, потому что его вечно садился к вечеру. Он ворчал, что она забирает всё одеяло, а она пихала его в бок и говорила, что он храпит. Они засыпали в обнимку, а просыпались переплетёнными, будто боялись потерять друг друга во сне. Однажды ночью он проснулся от того, что она ворочалась. — Что случилось? — спросил он сонно. — Ничего. Сценарий дурацкий приснился. Джихан там меня предавал с какой-то блондинкой. — Глупости, — он притянул её к себе. — Во-первых, Джихан без ума от тебя. Во-вторых, я лично прослежу, чтобы в сценарии не было блондинок. — А брюнетки? — Брюнетки только одна. И она сейчас в моих руках. Спи. Это была их тайная, безумная, украденная у всего мира жизнь. Они вели себя как озорные влюблённые подростки, потерявшиеся в собственной реальности, в собственной любви. Они флиртовали взглядами через весь съёмочный павильон, обменивались многозначительными улыбками, когда никто не видел, и находили десятки способов украдкой прикоснуться друг к другу — подать микрофон, поправить воротник, задержать руку на талии на секунду дольше, чем позволено. И каждый вечер, оставаясь наедине, они сбрасывали маски притворства вместе с одеждой, погружаясь в ту самую, губительную и единственно верную правду, которая началась в Бодруме и которой, они знали, не будет конца. Пока не закончится сериал. Или пока мир не рухнет. Но сейчас, в этом их маленьком, отдельном мире, это не имело значения. Они были вместе. Впервые по-настоящему. Без сценария. Без камер. Просто Озан и Синем. *** Утром Синем проснулась первой. Озан ещё спал, раскинувшись на кровати, занимая почти всё пространство. Одеяло сползло, открывая его широкую спину с уже бледнеющими следами от её ногтей — она всё ещё испытывала гордость при виде них. Она улыбнулась, глядя на его расслабленное лицо, на то, как смешно топорщатся его волосы, как подрагивают веки во сне. Он что-то бормотал — наверное, репетировал во сне сегодняшнюю сцену. Осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, она выбралась из-под одеяла. Ноги коснулись прохладного пола, и она поёжилась, быстро натянула его футболку, валявшуюся на полу — большую, серую, пахнущую им. Футболка доходила ей почти до колен, и в ней было тепло и уютно, как в маленьком личном убежище. Она пошлёпала босиком на маленькую кухоньку в номере, стараясь ступать бесшумно. Кухня была крошечной — две конфорки, маленький холодильник, пара шкафчиков. На столешнице стояла вчерашняя пустая бутылка вина и два бокала с тёмными разводами на донышках. Синем убрала их в раковину, включила чайник и, пока вода грелась, заглянула в холодильник. Пусто. Если не считать трёх яиц, засохшего сыра и пачки йогурта, который, кажется, пора было выкинуть ещё неделю назад. — Чёрт, — прошептала она, прикидывая, можно ли соорудить завтрак из этого набора. Чайник закипел. Она заварила две кружки — себе чёрный, ему с молоком, как он любил, — и поставила их на маленький столик у окна. Потом вернулась к холодильнику, решив, что яичница — это лучше, чем ничего. Когда Озан открыл глаза, комната была залита утренним светом, пробивающимся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Его руки машинально потянулись к ней, но нащупали лишь пустоту и остывшую простыню. На секунду кольнуло беспокойство — но тут же из-за двери, из крошечной кухни, донёсся тихий звон чашки и её голос. Она напевала что-то себе под нос — мелодию из старого турецкого фильма, кажется. Он улыбнулся, чувствуя, как странное, давно забытое чувство покоя разливается по телу. Счастье. Обыкновенное, утреннее, тихое счастье. Он откинулся на подушку, прислушиваясь к звукам: шипение масла на сковородке, её шаги, лёгкое чертыхание, когда она что-то уронила. Он представил, как она сейчас возится там, в его футболке, босая, с растрёпанными волосами, и на душе стало тепло. Через минуту она вошла с двумя кружками, балансируя ими и стараясь не расплескать. На ней была его футболка, волосы собраны в небрежный пучок, на щеке — маленькое пятнышко от масла. Она поставила одну кружку на тумбочку с его стороны, забралась обратно в постель и, дрожа от утреннего холода, прижалась к нему всем телом, зарываясь носом под мышку. — Доброе утро, храпун, — прошептала она, целуя его в плечо, пахнущее сном и ею. — Доброе утро, воровка моих футболок, — ответил он, не открывая глаз, и притянул её ближе, накрывая одеялом. Её холодные ступни коснулись его ног, и он вздрогнул. — Ледяная. Сколько времени? — Полседьмого. Через час выезд. Я там яичницу сделала. Она, правда, подгорела немного, потому что я загляделась в окно. — Ты загляделась в окно, а яичница подгорела, — повторил он с улыбкой. — Очень по-домашнему. Я тронут. — Не язви, — она ткнула его кулаком в бок, но беззлобно. — Лучше иди есть, пока совсем не остыло. Там ещё йогурт есть, но он, кажется, подозрительный. Я не рискнула. — Успеем, — пробормотал он, зарываясь носом в её волосы, пахнущие его шампунем и чем-то неуловимо её. — Полежим ещё минуту. — Одну минуту, — согласилась она, расслабляясь в его объятиях. Минута растянулась на десять. Они лежали, переплетясь ногами, слушая, как за окном просыпается Мидьят — редкие машины, далёкий крик петуха, голоса первых прохожих. Её пальцы машинально чертили узоры у него на груди, его рука гладила её спину. — Знаешь, о чём я думаю? — спросила она, не поднимая головы. — О чём? — Что у меня никогда не было такого утра. Вот такого. Чтобы просто лежать и никуда не спешить. Чтобы кто-то обнимал и молчал. Чтобы на кухне ждала подгоревшая яичница. Странно, да? — Не странно, — он поцеловал её в макушку. — Просто у нас обоих была неправильная жизнь до этого. — А это — правильная? — она подняла голову и заглянула ему в глаза. В её взгляде была серьёзность, смешанная с надеждой. — Не знаю, — честно ответил он. — Но это — моя. Такая, какой я хочу, чтобы она была. Здесь и сейчас. Она улыбнулась — той самой медленной, настоящей улыбкой, от которой у него каждый раз ёкало сердце. — Ладно, философ, — она выбралась из его объятий, натягивая футболку обратно. — Пошли есть шедевральный завтрак. Если ты, конечно, ещё не передумал. — Я никогда не передумаю есть то, что ты приготовила, даже если это будет яд, — пафосно заявил он, выбираясь из постели. — Будешь так говорить — проверю, — изогнув бровь пригрозила она, уходя на кухню. Он надел джинсы и пошёл за ней. Кухня была крошечной, они едва помещались в ней вдвоём. На столе стояли две тарелки с яичницей — действительно слегка подгоревшей с одного края, — две кружки с кофе и нарезанный ломтиками сыр, который она всё-таки решилась достать из холодильника, срезав заплесневевший край. — Сервировка стола — класс люкс, — прокомментировал Озан, садясь на табуретку. — Прямо как в «Чирегане». — Молчи и ешь, — она села напротив, поджав под себя ноги. — И не смей жаловаться. Он ел и смотрел на неё. На то, как она дует на горячий кофе, как откусывает маленький кусочек хлеба, как морщит нос, когда яйцо оказывается слишком солёным. Обычные, простые движения. Но для него сейчас они были самым захватывающим зрелищем в мире. — Что ты на меня уставился? — спросила она, заметив его взгляд. — Думаю, — он отпил кофе, — что если бы кто-то сказал мне год назад, что я буду сидеть на кухне в Мидьяте, есть подгоревшую яичницу и чувствовать себя самым счастливым человеком на земле, я бы рассмеялся этому идиоту в лицо. — А сейчас? — А сейчас я этот идиот. И мне плевать. Она протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. — Ты не идиот. Ты просто... наконец-то проснулся. Мы оба проснулись. — Выходит, Бодрум был нашей спячкой? — усмехнулся он. — Бодрум был сном, — она покачала головой. — Волшебным, но сном. А это — явь. Со всей её подгоревшей яичницей и подозрительным йогуртом. И знаешь что? — Что? — Явь мне нравится больше. Он поднёс её руку к своим губам и поцеловал пальцы, перепачканные маслом. — Мне тоже. Они допили кофе, и Синем вздохнула, поглядев на часы. — Нам пора собираться. Через сорок минут выезд. — Успеем, — повторил он, вставая и убирая тарелки в раковину. — Ты иди в душ первой, а я пока приведу себя в порядок здесь. — Договорились, — она поднялась и, проходя мимо, чмокнула его в щёку. — Спасибо за завтрак. Вернее, за компанию. — Это тебе спасибо, — он поймал её за руку и притянул обратно, целуя уже по-настоящему, долго, смакуя вкус кофе на её губах. — За всё. Она упёрлась ладонями ему в грудь, отстраняясь. — Остынь, Джихан. Сначала работа. Потом... всё остальное. — Ты жестокая женщина, Алья. — Я справедливая, — она скрылась в душе, оставив дверь приоткрытой. Через минуту оттуда донеслось: — Озан, у тебя геля для душа нет случайно? У меня закончился! — Случайно есть! — крикнул он, роясь в своей сумке. — Сейчас принесу! Он подошёл к двери ванной, просунул руку с флаконом, но она вдруг распахнула дверь шире, схватила его за запястье и втащила внутрь, под тёплые струи воды. — Раз уж принёс, — прошептала она, стоя под водой, мокрая, с прилипшими к лицу волосами, — оставайся. Поможешь намылить спину. — А как же работа? — спросил он, уже снимая джинсы, как будто только и ожидая этого приглашения. — Работа подождёт, — она прижалась к нему всем телом. — Пятнадцать минут ничего не решают. — Ты меня развращаешь, — простонал он, чувствуя, как её руки скользят по его груди. — Учу плохому, — согласилась она, целуя его под струями воды. Они вышли из душа через полчаса, раскрасневшиеся, с мокрыми волосами и абсолютно счастливыми лицами. Одевались второпях, то и дело отвлекаясь на поцелуи и объятия. Его рубашка оказалась на ней, её джинсы — на нём. Они хохотали, путаясь в одежде, и наконец кое-как привели себя в порядок. Когда через сорок минут они выходили из номера 409, уже полностью одетые, причёсанные, с сумками, Синем вдруг остановилась у двери, обернулась и окинула взглядом комнату. — Что? — спросил Озан. — Ничего, — она улыбнулась. — Просто запоминаю. Как здесь пахнет. Как выглядит этот свет. Чтобы, когда буду сидеть в гримёрке, закрыть глаза и оказаться здесь снова. Он подошёл, обнял её со спины, уткнувшись носом в макушку. — Тебе не придётся закрывать глаза, — прошептал он. — Потому что сегодня вечером мы сюда вернёмся. И завтра утром тоже. И послезавтра. Пока не закончатся съёмки. — А когда закончатся? — спросила она тихо. — Тогда придумаем что-нибудь другое, — он развернул её к себе и заглянул в глаза. — Главное, чтобы ты была рядом. Всё остальное — детали. Она кивнула, и они вышли в коридор. Двадцать шагов до лифта. Им предстоял ещё один съёмочный день, полный криков, слёз и выяснения отношений по сценарию. Но теперь у них был тыл. Маленький, тёплый, пахнущий кофе и гелем для душа, с подгоревшей яичницей по утрам и его футболкой вместо пижамы. Их личный, украденный у всего мир, рай в номере 409.