Фиктивные узы

В просторной комнате поместья Забини царила суета, которая обычно предшествует самым громким светским раутам. Рон, облаченный в безупречно сшитый классический костюм глубокого бордового цвета, крутился перед огромным зеркалом в позолоченной раме. Ткань костюма выгодно подчеркивала его стройную фигуру, а бордовый оттенок делал его рыжие волосы еще ярче, словно лепестки пламени. На жилете, прямо у сердца, сверкала изящная брошь в виде феникса, украшенная россыпью драгоценных камней, которые ловили каждый блик света. Вокруг него семенили домашние эльфы. Рон, вопреки всем чистокровным традициям, общался с ними так, словно они были его старыми друзьями. Он то и дело похлопывал их по крошечным плечам, трепал по головам и весело смеялся над их короткими рассказами. На небольшом столике стоял перекус, заботливо принесенный эльфами, и Рон не забывал угощать их самих, подсовывая маленьким помощникам кусочки сладостей. —О, вы правы, Гарри завтра задаст этому Рико жару! — Рон задорно подмигнул одному из эльфов, поправляя манжеты. —Вы бы видели его взгляд сегодня в кафе... Это было нечто. Он был так увлечен беседой, так светился этой мягкой, омежьей теплотой, что даже не заметил, как тяжелые дубовые двери тихо приоткрылись. На пороге замер Блейз. Альфа облокотился на дверной косяк, скрестив мускулистые руки на груди. Его взгляд, тяжелый и внимательный, медленно скользил по фигуре мужа, задерживаясь на изгибе талии и безупречно уложенных волосах. Блейз был воплощением элегантности, но сейчас его аура была пропитана чем-то более острым. Резкие, доминантные феромоны альфы начали заполнять комнату. Рон почувствовал этот запах. Он увидел отражение мужа в зеркале, но даже не обернулся. Лишь слегка нахмурился, чувствуя, как воздух в комнате становится тяжелее от собственнического настроя Блейза. Проигнорировав его присутствие, Рон демонстративно продолжил нежно гладить эльфа по голове, ласково улыбаясь ему. В груди Блейза шевельнулся темный укол ревности. Он смотрел на то, как его муж, его строптивый и дерзкий омега, расточает нежность на кого угодно, кроме него. С тех пор как они заключили брак, Рон вел себя как настоящий дикий кот: он шипел, ворчал, отбивался подушками каждый раз, когда Блейз пытался его обнять или украсть поцелуй. Рон был колючим, дерзким, вечно спорил и не давал альфе ни капли той ласки, которую сейчас так щедро раздавал эльфам. Блейз терпел это. Ему даже нравился этот огонь в Роне, его непокорность и этот вечно недовольный, ворчливый вид. Но сейчас, видя, как Рон «нянчится» с эльфами, Блейз почувствовал, как внутри закипает собственнический инстинкт. Он хотел, чтобы эти руки гладили его. Он хотел, чтобы эта улыбка предназначалась только ему. —Кхм — Блейз громко откашлялся, привлекая к себе внимание. Эльфы мгновенно замерли, вытянувшись в струнку. Они поклонились хозяину, чувствуя его недовольство. Блейз коротким, властным жестом указал на дверь. Те быстро собрали поднос и, пролепетав Рону пожелания хорошего вечера, испарились из комнаты. Как только дверь за ними закрылась, в комнате повисла густая тишина. Рон встал с кресла, нарочито медленно накидывая на плечи теплое темное пальто. Блейз подошел почти вплотную, так, что Рон почувствовал жар его тела. —Для кого ты так вырядился, милый? — голос Блейза был низким, с хриплыми нотками затаенной страсти и ревности. —Кого ты собираешься ослеплять в этом бордовом? —Для любовника, Блейз — едком бросил Рон картинно закатил глаза, поправляя воротник пальто. Он выдержал паузу, наслаждаясь тем, как сузились глаза мужа, и добавил с усмешкой —А если серьезно, для себя. Для себя любимого! Тебе ли не знать, что я само совершенство? Блейз невольно усмехнулся, хотя внутри всё еще клокотала ревность. Он протянул руку, касаясь пальцами лацкана его бордовой жилетки . —Ты выглядишь прекрасно — признал он —Хотя эту брошь я бы сменил. Слишком много «феникса» для одного вечера. Ты уверен, что хочешь идти на показ Кассиуса в таком виде? Там будет полно народу, который не сможет оторвать от тебя глаз. Рон тихо выдохнул. Его дерзость на мгновение отступила, сменившись чем-то более личным. Он сделал шаг вперед, вторгаясь в пространство мужа, и неожиданно нежно приложил ладонь к щеке Блейза. Его пальцы были прохладными, а прикосновение — мимолетным, но для Блейза оно было подобно удару молнии. —Я пойду туда, дорогой— мягко сказал Рон, глядя ему прямо в глаза. Его голос был медовым, но в нем всё еще слышалась сталь и небольшая игривость —И ничто не испортит мне этот прекрасный вечер. Даже твоя недовольная мина и эти твои попытки контролировать каждый мой вздох — омега мило, почти ангельски улыбнулся, хотя в глазах плясали чертята —Веди себя хорошо. И не вздумай отыгрываться на эльфах. Не мучай бедный мальчиков! С этими словами Рон крутанулся на каблуках и направился к выходу. Блейз замер, провожая его взглядом. У самой двери Рон обернулся и бросил на мужа быстрый, оценивающий и невероятно внимательный взгляд, в котором на секунду промелькнуло то самое обожание, которое он так тщательно скрывал за своими ворчалками. Дверь захлопнулась. Блейз остался один, вдыхая оставшийся в воздухе аромат Рона — смесь корицы и дерзости. Он покачал головой, усмехаясь самому себе. Этот рыжий невыносим, он сводит с ума своей строптивостью, но именно за это Блейз готов был отдать всё золото мира. —Ну и характер... — прошептал альфа, чувствуя, как сердце всё еще учащенно бьется от этого короткого прикосновения к щеке. —Но ты всё равно будешь моим. Весь, до последнего вздоха.

*********

Переступив порог величественного холла, где проходил показ Кассиуса, Рон почувствовал, как у него перехватило дыхание. Атмосфера была пропитана «Зимней сказкой», но не той доброй и уютной, к которой Рон привык а холодной, аристократичной и вызывающе дорогой. Зал утопал в оттенках индиго, голубого и ослепительно белого. С потолка, заколдованного под ночное зимнее небо, медленно опускались магические снежинки, которые таяли, не долетая до плеч гостей. В самом центре возвышался массивный подиум — он сиял изнутри мягким фосфоресцирующим светом, напоминая кусок обработанного арктического льда. Рон невольно начал сравнивать с модным домом Паркинсон, он обладал намётанным глазом. —Красиво — подумал он, скользя взглядом по изысканным инсталляциям. — Но у Панси всегда больше... Драмы. Больше остроты. Кассиус делал ставку на безупречную классику и роскошь, в то время как Панси создавала искусство, которое кусалось. И всё же размах впечатлял. Здесь были все: от министерских шишек до международных звезд квиддича и топовых моделей из Парижа. Рон пробрался к фуршетному столу, чувствуя на себе любопытные взгляды. Его высокая, статная фигура в идеально подогнанном костюме привлекала внимание не меньше, чем ледяной подиум. Он взял бокал красного вина, надеясь, что терпкий напиток поможет унять легкое раздражение — Блейз так и не пожелал ему удачи, лишь одарил долгим, обещающим «расплату» взглядом на прощание. Вдруг на его плечо легла тяжелая, уверенная ладонь. Рон резко обернулся, едва не плеснув вином на свой пиджак. —Мистер Забини! — голос Кассиуса был низким, обволакивающим. Он был истинным альфой: статный, с хищным разворотом плеч и манерами завоевателя. —Я уже начал думать, что вы не прийдете! Кассиус широко улыбнулся и крепко пожал Рону руку, задержав её в своей чуть дольше, чем того требовали приличия. Его взгляд открыто скользил по лицу Рона, задерживаясь на губах. —Рад, что вы пришли. Ваше присутствие — лучшая реклама для моего показа, даже если вы сегодня просто гость — мужчина не скрывал своего восхищения. —Эта коллекция... Она особенная. Она про холод, который согревает. Я уверен, завтра все заголовки будут только об этом. —Спасибо за приглашение — Рон вежливо улыбнулся, мягко высвобождая руку. —Декор потрясающий. Вы действительно превзошли себя. Кассиус еще пару минут увлеченно рассказывал о тканях, привезенных из Тибета, и о том, каких трудов стоило пригласить ведущую модель из Штатов, но вскоре извинился — шоу должно было вот-вот начаться. На прощание он снова коснулся руки Рона, обдав его ароматом дорогого парфюма с нотками кедра и табака. Рон проводил его взглядом, чувствуя странный зуд между лопатками — словно Блейз наблюдал за ним через тысячи миль. Стоило Кассиусу уйти, как Рона окружили другие гости. —Мистер Забини! Какая встреча! — щебетала какая-то светская львица. —Мы были удивлены, что после вашего контракта в Нью-Йорке вы переберетесь в модный дом Grange Bloom. Как вам работается с Панси? Говорят, она настоящий дьявол в шелках! Рон профессионально отшучивался, сохраняя на лице маску вежливой заинтересованности, хотя внутри росло небольшое беспокойство, и спазм неудобства. Наконец, он смог ускользнуть и занять свое место в первом ряду. —О, посмотрите, кто выполз из своего гнездышка — раздался до боли знакомый, насмешливый голос. Рон повернул голову и встретился взглядом с Панси Паркинсон. Она выглядела безупречно: черный брючный костюм, подчеркивающий её властную натуру, идеальная укладка «волосок к волоску» и шпильки такой высоты, что ими можно было убивать. Она грациозно опустилась в соседнее кресло, закинув ногу на ногу. —Я удивлена, Рон — протянула она, изучая свой идеальный маникюр. —Я была уверена, что Блейз привяжет тебя к себе. Его собственничество прогрессирует с каждым годом, ты не замечал? —Заткнись, Панси. Мы взрослые люди, а дети, что бы устраивать драмы. — Рон закатил глаза, чувствуя, как щеки начинают гореть. —О да, конечно — Панси едко рассмеялась. —Он метит территорию так яростно, что я удивляюсь, как ты еще не ходишь с табличкой «Собственность Забини». —О, чья бы корова мычала, Паркинсон — огрызнулся Рон, скрестив руки на груди и хитро прищурившись. —Не ты ли недавно поставила метку Мионе прямо на видном месте? Из за тебя она не могла нормально сидеть, что уж говорить об ее ходьбе. Панси ничуть не смутилась. Напротив, её улыбка стала хищной и довольной. —О да — промурлыкала она, прикрыв глаза. —Та ночь была просто божественной. Ты бы знал так сладко она выкрикивала мое имя, когда я... —Хватит! — Рон замахал руками, чувствуя, что краснеет уже до корней волос. —Мне не нужны подробности, Панси! Ради Мерлина, имей совесть! Паркинсон заливисто расхохоталась, искренне наслаждаясь смущением друга. Но в этот момент свет в зале внезапно погас. Холодное голубое сияние подиума стало единственным источником света, создавая иллюзию, что они находятся в ледяной пещере. Музыка — резкая, ритмичная, с вкраплениями звона бьющегося стекла — ударила по ушам. Представление началось. Панси мгновенно преобразилась. Игривость исчезла, уступив место ледяному профессионализму. Она подалась вперед, её взгляд стал острым и критическим. На подиум вышла первая модель. На ней был бело-синий костюм из переливающейся ткани, которая при движении напоминала северное сияние. Она шла уверенно, с легкой улыбкой, олицетворяя зимнюю свежесть. Следом за ней вышла вторая — в летящем платье, расшитом магическими кристаллами, которые позвякивали в такт шагам. Гости разразились аплодисментами. Рон внимательно следил за кроем, за тем, как одежда сидит на моделях. Это было красиво. Дорого. Продуманно. Но, поглядывая на Панси, он видел, как она хмурится. Её взгляд буквально препарировал каждый шов. —Слишком предсказуемо — шепнула она Рону, не отрывая глаз от подиума. —Кассиус боится рисковать. Красивые тряпки для красивых кукол. В этом нет души, Рон. Нет того огня, который заставляет сердце останавливаться. Рон промолчал, хотя в глубине души был с ней согласен. Коллекция была безупречной, но... Стерильной. В ней не было той первобытной страсти, которая была в его отношениях с Блейзом, или того дерзкого вызова, который Панси бросала миру в каждой своей линейке. Тем не менее, он продолжал наблюдать, стараясь быть объективным.

**********

Зал постепенно вернулся к жизни — разговоры, смех, звон бокалов. Аплодисменты, которые еще недавно отрывали потолок, рассеялись, оставив за собой трепет и шорох шифона. Когда Кассиус низко поклонился и публика взорвалась овацией, Рон встал со своего место, вместе с остальными гостями : хлопок за честь, за мастерство, за ту игру света и ткани, которую он только что видел. Его ладони звякнули в такт чужим, но взгляд, невольно, сразу же искал Панси — и увидел её, неподвижную, с выражением холодного анализа на лице. Она не аплодировала. Рон слегка подтолкнул её ногой, мягко, но достаточно, чтобы та почувствовала это. Панси величественно закатила глаза — спектакль эмоций, которым она так умело пользовалась в обществе. Она медленно встала, словно выполняя сценическое движение, и с принужденной, артистичной улыбкой хлопнула в ладоши. В её аплодисментах не было искренности — она исполняла роль: профессионал, хозяйка мнения. Но Рон видел тонкий блеск удовлетворения в её глазах: не от показа, а от того, что он, её главный объект, продолжал быть в центре внимания. После показа хмельная толпа растеклась по фуршету. Привыкшие к шуму люди обсуждали силуэты, текстуры и «тот самый момент» в финале — когда свет и музыка сливаются в одно целое. Повсюду лились вина — красное, темное, теплое, как воспоминание о летних вечерах; шампанское шипело в бокалах, поднимая мелкие огоньки на губах гостей. Горячие канапе с угрем и маленькие пирожные с ментоловым кремом исчезали с подносов в руках фуршетчиков, а магические снежинки таяли прямо на пальцах, оставляя прохладу и крошечные блестки. Рон стоял у стола, бокал в руке, но мысли его были не в ленте вкуса вина — они бродили между тканями и лицами. Панси, рядом, уже разоблачала каждую строчку: —Ширина лацкана неестественно консервативна — говорила она тихо, но с острым краем. —Плечи слишком заостренные. И зачем этот камзол? Он убивает движение. Ты видел как она шла? Вся зажатая, видно же что ей не удобно. Парень внимательно ее слышал, даже подшучивал над девушкой, иногда отводил взгляд в сторону, отвлекаясь. В этот момент он заметил, как Кассиус движется в их сторону. В его походке была та уверенность, почти хищная, которую альфа хотел бы выдавать на всеобщее обозрение: длинные шаги, плечи, разрезанные смокингом, легкая тень парфюма в воздухе. Рон едва успел показать Панси в его сторону глазами — предупредительная искра — и Панси, сначала нахмурившись, молниеносно натянула на себя улыбку, сияющую и притворно тёплую, словно лампа, включенная ради приличия. Кассиус остановился перед ними, и его взгляд, как магнит, притянул Рона. Он поклонился, но в поклоне было ощущение признания: он благодарил, хвалил, предлагал. Разговор начался легко. —Как тебе показ? — спросил Кассиус, и его голос обрамился фразой, от которой не спрячешься: «А не хочешь ли ты снова встретиться?» Панси, как всегда, не упустила случая влезть: —Вдохновляюще, но не хватает остроты — проговорила она с той самой едкой улыбкой, которая умеет одновременно и задеть, и принизить. —Но всё же, есть своя идея. Кассиус легко подыграл её шутке, а затем, уже серьезно, обратился к Рону: —Мы могли бы как-нибудь встретиться на следующей неделе. Кафе, ужин, я бы хотел продолжить разговор — он задержал взгляд на руке Рона, на манжетке, затем на лице, словно пытаясь прочесть ответ в драматургии эмоций. Панси, не удержавшись, схватила Рона за плечи — жест скорее театральный, чем агрессивный — и заявила с насмешкой: —О, прости, но Рон уже занят — сказала она —У моей дорогой модели много работы. У нас гастроли, пробы, контракт, ты же понимаешь. Кассиус слегка нахмурился. В том взгляде читалось: это не просто деловая заинтересованность — он не оставлял попыток, и в нём слышалась искра личного интереса. Это было знакомо и опасно одновременно — как знойное солнце, которое может сжечь и расплавить. Панси, почувствовав угрозу, наиграла на то, что Рон занят, но её хватка на его плечах была слегка грубой, будто давая понять чтобы он не смел соглашаться. Рон тихо вздохнул. Внутри он чувствовал, как мелодия его чувств ставит акценты: уважение к Кассиусу как к дизайнеру и артисту; легкая гордость от того, что его приглашают; и, одновременно, спокойная, почти домашняя теплота от мысли о Блейзе. Он посмотрел на руку, на безымянный палец — там играло металлическое кольцо, элегантное, холодное и как всегда изысканное. Кольцо, которое говорило больше, чем слова: «ты принадлежишь мне, я тебе». Это не была кандалы, это было обещание — их обещание друг другу. —Кассиус — сказал Рон ровно, стараясь быть максимально деликатным —Мне очень лестно. Я ценю приглашение, правда. Но у меня сейчас плотный график с моим детектором... И я не могу посвящать личное время посторонним развлечениям — он сделал паузу, чтобы дать словам вес и искренность —И, кроме того... — он поднял руку, где сверкало обручальное кольцо —Дома меня ждет мой супруг. Я женат. И я не намерен менять его, на кого-то другого. Слова были сказаны спокойно, но в них была стальная решимость. Рон чувствовал, как внутри поднимается волна облегчения — одно простое признание снимало с него напряжение выбора между блеском и домашним теплом. Это было решение, приняв которое, он снова становился целостным. Кассиус на мгновение застыл — на его лице отражалось удивление, возможно — даже легкая потеря. Но в его жестах не было унижения; он кивнул, уважение прочиталось в жесте: —Понимаю — проговорил он, и в голосе звучало не столько уступчивость, сколько сдержанная похвала. —Спасибо за честность. Ты достоин лучшего. Панси не смогла удержаться от улыбки, она фыркнула и перевела взгляд на Рона, словно проверяя: «ты сделал все правильно, а я права». Игривая усмешка играла на её губах — она была уверена, что если бы рядом был Блейз, тот взревновал бы от услышанного и был бы невероятно доволен своей собственничеством. Для Панси это было скорее развлечение, чем победа — причинять лёгкий дискомфорт людям, которые ей нравились, было её привычным ритуалом. Рон отошел, чувствуя, как внутри разгорается тепло от того, что он сделал правильный выбор. В этот момент он представлял Блейза: как тот, возможно, косо взглянул бы на его отказ, как сердцем утвердился бы в том, что Рон — его. Это воображение приносило странное облегчение и одновременно заставляло покалывать у виска легкое волнение — ведь он оставался в мире, где каждое решение окрашивалось чувствами других. Кассиус и Панси обменялись несколькими словами позже — то, что осталось между ними, было смесью профессионального интереса и личной игры. Гости продолжали обсуждать показ, хваля или критикуя, как это заведено. Рон взял последний глоток вина, прикоснулся языком к горечи и сладости, и улыбнулся себе. Разговоры вокруг мерцали, как огоньки на улицах, но внутри него горел неугасимый уют: осознание того, что выбор сделан, и что рядом — кто-то, ради кого стоит отказываться от всех блесков мира. В этой мысли было и немного гордости — за честность перед собой, и немного усталой радости — за то, что не все в этой жизни покупается аплодисментами и комплиментами.