по волчьему следу

      На землю падал первый снег. Деревня мелькала между ветвей светящимися окошками. Огни были всё ближе и ближе, редкие фонари уже выхватывали из мрака неясные, проносящиеся мимо с шумом, от которого закладывало уши, силуэты. Встревоженные псы выли и лаяли со всех сторон, но гости не обращали на это никакого внимания. Волк смотрел по сторонам, искал неосторожную жертву, глупого путника, который вышел в такую ночь из дома.       Но как только Свора достигала очередного двора, свет внутри дома гас, теряясь в черноте ночи. Словно Духи несли с собой саму Тьму. Это заставляло ликовать звериную душу Волка. Он приник к мощному туловищу коня, чувствуя, как развеваются его тяжелые одежды, как ветер треплет спутанные волосы. Он чувствовал себя хищником, что идёт по следу добычи, а все в страхе разбегаются перед ним. Он был зверем.       В одном из домов горел яркий жёлтый свет. Они уже почти промчались мимо, но окна и не думали гаснуть. Волк махнул рукой, подавая знак Своре.       Это было равнозначно приглашению.       Стая с шумом развернулась и ворвалась во двор.

***

      Грохот копыт стих так внезапно, что в ушах зазвенело. Маленький Ноэль прижался лбом к щели в половицах чердака, стараясь дышать тише. Бабушка не велела ему спускаться.       «Какая бы ни была музыка внизу — не твоего ума дело», — сказала она.       Но он должен был видеть.       Он наблюдал за ней.       Бабушка поставила на стол глиняную миску с парным молоком, белым, как зимняя луна. Деревянное блюдо с кусками жареной баранины, ещё хранящими тепло очага. Рядом положила ломоть тёмного хлеба, испечëнного из последней муки старого урожая.       Не еда. Договор.       Её руки не дрожали, напротив, были неестественно точны.       Стук в дверь прозвучал не как просьба, а как приказ самой стихии.       Старушка подошла, откинула железный засов и распахнула дверь. Холод ворвался внутрь, но не зимний, а могильный — ледяной и острый.       Впереди всех стоял Волк.       Это была не тень и не призрак. Это была плоть и ярость, облачённая в железо и мех. Вместо лица — маска. В форме волчьей головы с оскаленной пастью, покрытая инеем. Из глазниц маски горели два угля того же дикого света, что и у его свиты. Он дышал, и из-под маски вырывался пар.       Он шагнул внутрь, за ним — ещё трое или четверо. Все они не помещались в их с бабушкой небольшом домике. Они заполняли всё пространство, вытесняя воздух, запах человеческого жилья, саму реальность. От них пахло потом, кровью, мокрой шерстью и холодным металлом.       Они были закутаны в шкуры — волчьи, медвежьи, оленьи, мехом наружу. Лиц не было видно: глубокие капюшоны, самодельные маски из грубой кожи и шерсти. Кривые прорези для глаз похожи на искаженные черепа.       — Стол, — прогремел голос из-под маски. Не вопрос. Констатация.       Волк сел во главе стола. Его спутники остались стоять, но их взгляды, жадные и не моргающие, прилипли к еде.       Он схватил баранью лопатку голыми руками (были ли это руки?) и впился в мясо зубами. Раздался хруст кости, чавканье, рычание. Сок и кровь стекали по его морде. Он отломил кусок и швырнул его через плечо — в сбившуюся у двери толпу своих приспешников. Сразу же началась давка, короткий, яростный рык, звук рвущейся плоти. Свора покатилась по полу кубарем. После короткой схватки, одна из теней отделилась от остальных, увидев, что есть и другой путь. За столом. Свора увидела это и заголосила разными голосами, но ни один из них не был похож на человеческий. Они стали хватать угощение со стола, жадно запихивая жирные куски мяса в глотки.       Миска с молоком была опрокинута и вылизана до блеска. Хлеб был разорван и поглощен без остатка.       Один из своры откусил слишком много и теперь задыхался, не в силах проглотить. Большой темный силуэт треснул его кулаком по спине, да так, что тот упал мордой в стол, но, видимо, больше не задыхался.       Волк смотрел на это посмеиваясь, чем ещё больше подначивал Свору.       Так ели звери после долгой голодной зимы. Это была не трапеза, а акт плотоядной благодарности, грубый и честный.       – Крепкое у тебя молоко, мать, жирное, – оскалился Волк.       – Да уж последнее. Всё для гостей, – бабушка покачала головой.       Волк встал из-за стола. Свора неохотно подтянулась за ним, хотя одна из теней осталась, развалившись за столом и поглаживая своё раздутое пузо.       – Это ещё почему? – строго спросил Волк.       – Нету больше нашей кормилицы. Хромой Эйнар увёл её с выгула. Говорят так, сама я не видела...       Ноэль кивнул. Это он тогда был со Звёздочкой. Увели её, а он ничего и поделать не смог.       – А что говорит Хромой Эйнар?       – Да что он скажет? Даже на порог меня не пускает, говорит, иди отсюда, старая, совсем из ума выжила, по домам чужим шастать, проворонила свою скотину сама…       Голос бабушки стал дрожать и она замолчала.       В доме повисла ужасная давящая тишина.       – Ну… Не должно такой красавице слёзы ронять, – тихо, почти ласково протянул Волк. – Ты приняла Охоту. Будет с тобой Большая удача.       Они задержались ещё ровно настолько, чтобы обменяться взглядами, и входная дверь снова заскрипела, отворяясь.       Ноэль ахнул и подскочил на ноги.       — Возьмите меня с собой! — выпалил он, задыхаясь. Он спустился по лестнице да так стремительно, что чуть не упал. — Я тоже хочу! Я могу!       В избе повисла тишина. Охотники переглянулись. Предводитель медленно повернул к нему Морду. Теперь, вблизи, Ульф увидел, что маска не просто надета. Она будто приросла к коже на висках старыми, грубыми швами из сухожилий.       Два огненных угля в глазницах маски впились в мальчишку, взвешивая, обнюхивая его дух.       Он шагнул к Ноэлю. Стоял над ним, огромный, пропахший ветром, кровью и свободой, которой не было в этом душном мире людей. Ноэль поднял голову, не отводя глаз, изо всех стараясь выдержать этот взгляд с достоинством.       Волк наклонился. Длинная морда оказалась в сантиметре от его лица.       — Я вижу тебя, волчонок, — прозвучало из-под маски, и голос был теперь другим — не ревом, а протяжным скрипом старого дерева. — Твоя кровь зовёт. Но твоя шкура ещё мягка. Как ты пойдешь зимней дорогой с босыми ногами?       Он выпрямился и провёл когтистой рукой по воздуху перед лицом мальчика. Ульф почувствовал ледяное, обжигающее прикосновение на щеке — метку, которой не было видно.       – Ты должен жить. Расти. Принимать раны. Учиться выть на луну. Потом... если зимы сделают тебя твёрдым, а голод — зорким... Мы вернёмся.       Они ушли. Не растворились, а порвали тишину грохотом копыт, унеслись в шторм, который с новой силой обрушился на крышу, будто следуя за ними.       Ноэль стоял, дрожа не от холода, а от восторга и ярости. На щеке пылала невидимая метка.       За окном, в завывании вьюги, Ноэлю чудился теперь не просто вой ветра. Он слышал зов Стаи, отложенный до следующей долгой ночи. До следующей зимы. До того дня, когда его шкура станет достаточно твёрдой, чтобы выдержать бег меж мирами.