«Неприятель»

День за днём неминуемо шёл, обязывая стереть из памяти ту ночь. Однако та ночь не забывала Стива. Она преследовала его везде. Стив понимает, что в нынешней ситуации его отношения с Нэнси ничего не удерживает. Абсолютно ничего, что могло бы быть. Во время тренировки, между трибунами, они расстаются. Все причины указывают на остывшие чувства и эмоции, но не друг к другу, а из-за друг друга. Стив до последнего не мог отпустить ту, которая связывала его с Байерсом. Ведь тот даже не здоровается с ним в обычные дни. Сам того не понимая, она была для него надеждой на его несбыточную мечту, как бы сильно это ни звучало эгоистично. Харрингтон замечает, как Байерс запечатлевает баскетбольный матч, игру и состав на камеру — точно для школьного альбома. Тем фотоаппаратом, который он покупал годом ранее. Он на секунду задумывается, оказался ли он лучше, чем тот, которым пользовался Байерс до этого. Стив снова вспоминает ту самую октябрьскую ночь, когда молчание Джонатана было теплее, чем любое взаимодействие его, Стива, с Нэнси. В дверь фотолаборатории стучатся трижды, и за дверью появляется Джонатан Байерс. Он неспешно отходит назад, впуская друга или врага — хоть кого. Теперь уже неясно, кем они являются один для другого. Единственный источник света излучал красный цвет, так тёмная комната превратилась в красную. Он обязан быть красным, ведь по-другому фотобумага не проявится должным образом. Как и сам Стив, он словно чёрно-белая фотоплёнка. Она чувствительна, хрупка, её легко испортить светом. Плёнка уже содержит изображение, но его не видно. Работа красного света тут проста: он не засвечивает плёнку, потому и используется в темноте. Он не создаёт изображение, он лишь позволяет видеть процесс, не разрушая его. Этим красным светом как раз и является Джонатан Байерс. — Чего пришёл? — хрипло произносит Джонатан, убирая фотографии, которые высохли. На них были баскетболисты школьного клуба: Билли Харгроув — тот самый, кто занял место Стива, Томми, бывший друг, и остальная компашка. На одном Харрингтон удачно бросает мяч в корзину, что вышло довольно фотогенично. — А это вышло неплохо. — Он подбирает тот листок среди фото. — Нравится? Забирай. — равнодушно продолжает разговор Байерс. Тот не хочет забирать — он хочет, чтобы это фото, наоборот, оставалось у Джонатана. Фото возможно добавить в школьный альбом, что и послужило бы причиной не забирать снимок. — Я хочу поговорить о том дне, когда я был пьян, и извиниться. — Стив еле произнёс слова, которые путались порядком в его голове. Это было трудно, гораздо труднее, чем прийти сюда и постучаться в дверь. Неловкое молчание переполнило комнату. Стив хотел что-то добавить, но не знал, что. — Всё нормально. Ты вёл себя… — он сделал паузу, подбирая слово. — вполне адекватно. Если целовать в щёку неприятеля — это показатель адекватности, то он бы делал это каждый день. Он взглянул на ту часть лица, куда именно поцеловал. Он не был пьян, но ему захотелось ещё раз сделать это. Стив колебался, смотрел на губы, ожидая ещё пару слов, однако слова не последовали после столь пристального внимания. — Прости, — протянул он со вздохом, будто красный свет перекрывает ему дыхание. Джонатан не смотрел на него, не направлял на него свои чёрные прищуренные глаза, наполненные презрением и ненавистью. — Слушай, я тебе помог тогда, потому что счёл это нужным. Я не требую от тебя чего-то сверхъестественного взамен. Просто веди себя как обычно и не трогай меня. — Мы с Нэнси расстались, — с некой обидой сказал он, прежде чем успел промолчать. Тишина так и осталась — не стала тяжелее, не изменилась. Джонатан стоял боком. Он аккуратно положил одну фотографию в стопку, вытер руки об куртку и лишь потом, не оборачиваясь, заговорил. — Мне жаль. Было сказано так безразлично, ровно так, как говорят о погоде. Без интереса, без сочувствия, без скрытого смысла — словно читая из сценария. Неужели всё, что было той ночью, как взглядом Байерс говорил о том, что понимает его, как читал его насквозь и как они пришли к перемирию, было накручиванием самого себя? Именно это почему-то сильнее всего и задело Стива. Но он слишком боялся. Боялся произнести вслух свои чувства и мысли. Боялся быть брошенным, ненужным, каким он и становится постепенно, утопая в мире, что был чужд для него. И в том мире он принимал Джонатана за освободителя. Ошибся? Он думал, будто Нэнси что-то держит между ними. Ведь пока она была между ними, Стиву не нужно было смотреть на Джонатана иначе. Харрингтон сам не до конца сформулировал свои чувства. Он чувствует тягу, тепло, притяжение, зависимость, но не называет это любовью. И уж точно не признаётся в этом вслух. Ни себе, ни ему. — Я подумал, ты должен знать об этом. — Должен? — Байерс усмехнулся коротко, без радости. — Зачем? Чтобы я сразу побежал к ней? Ты мне уступаешь её или что? — Он приближается, и голос становится острее. — Хотел самоутвердиться тем, что бросил её? Вот только она не твоя собственность и сама выбирает, что ей надо делать. Красный свет делал выражение его лица резким, почти чужим. Свет вырезал его очертания резче, чем следовало, делая тени под глазами глубже, а линии — жёстче. Байерс неправильно интерпретировал картину. В его понимании они оба всегда боролись за Нэнси. Ему было удобно верить в это, тем самым закрывая дверь туда, где лежит правда. Он любит Нэнси по-настоящему, ведь он не играет с ней, как это делал Король. Ему больно. Джонатан ошибается, так как не готов увидеть другое объяснение. — Я не это имел в виду. — Стив отворачивается, не имея возможности уже смотреть на Байерса так же спокойно. — Забудь. Я зря пришёл. — Да, — тихо сказал Джонатан. — Наверное. Стив сделал шаг, будто красный свет стал слишком ярким. А затем и вовсе покинул комнату, закрыв дверь фотолаборатории щелчком. Словно затвор камеры. Каждый день он видел знакомый контур фигуры, слышал знакомый едва уловимый щелчок, чувствовал знакомый взгляд на себе даже через объектив. В любых других случаях это можно было бы списать на паранойю. Однако Стив знал, каково это, когда на тебя смотрят, и узнавал это чувство безошибочно. И множество раз он замечал знакомый образ уже не одного, а вместе с ней. Это было началом конца. Изо дня в день он думал о нём, закрывая глаза, представлял его лицо — слишком чётко. И каждую ночь, сомкнув глаза, шёпотом повторял имя Байерса, словно молитву. Рядом с Джонатаном в его воображении должна была быть Нэнси — так было нормально. Но каждый раз Стив незаметно подменял её собой. Он представлял их разговоры, взгляды, неловкие паузы и ловил себя на том, что знает эти сцены наизусть. Прокручивал их снова и снова, пока они не теряли связь с реальностью. И стыдился реакции своего тела, приснившихся снов с ним. Ему не нужно было присутствие Джонатана, чтобы чувствовать его. Тот поселился в его голове, в теле, в навязчивых мыслях, которые невозможно было вытравить ни шумом вечеринок, ни чужими руками, ни громким смехом. Стив ненавидел себя за это. За то, что следил за ним взглядом слишком долго. За то, что знал его привычки, походку, выражение лица, когда тот хмурился. За то, что ревновал молча, яростно, без права на это чувство. Особенно к Нэнси. Иногда ему казалось, что он просто завидует, что хочет быть на месте Джонатана. Но чаще всего правда была куда страшнее — он хотел быть рядом, быть выбранным. И эта мысль не отпускала. Она и не ослабевала, а только глубже врастала под кожу. Собрание в школьном спортзале по безопасности и мерам предосторожности, проводившееся офицером полиции, подходило к концу. Лекция была монотонной, даже скучной. Комендантский час, в одиночку не ходить, к лесу не приближаться и так далее и тому прочее. Джонатан и Нэнси сидели на пару трибун вперёд, шепча о чём-то, что чётко не было слышно. Тот был немного отстранённым. Их разговор, по лицу Байерса было понятно, что не что-то приятное. Как только закончилось собрание, пара расходится. Парень вышел сразу через выход на улицу из спортзала, и Стив последовал за ним, пытаясь оставаться незамеченным. Сзади старой деревянной кладовки было крыльцо. Такое старое, что, когда Харрингтон узнал об этом месте, оно уже устало от долгой жизни. Он никогда и не подозревал бы, что в школе есть такой уголок, если бы однажды не увидел, как Байерс выходит через заднюю дверь и исчезает. Он тогда не собирался идти следом, но небольшое время спустя оказался там. К тому времени было уже достаточно, чтобы Джонатан оставил это место в одиночестве. Он оказался у скрипучих досок, пропахших пылью и дымом. Он не знал наверняка, что именно здесь бывал Джонатан до него, и с тех пор иногда приходил сюда, чтобы собраться с мыслями, побыть наедине, а возможно, и встретить Байерса. Место было слишком тихим, слишком обжитым и таким, где кто-то бывал часто. Один. И вдруг Стив понимает: Джонатан здесь бывал до него. Всегда. У крыльца, заслонявшись, стоял Байерс, вращал небольшой клок бумаги, сворачивая его в форму конуса. Он облизал один край с верхней стороны и продолжил сворачивать. И когда самокрутка была готова, он стал щёлкать зажигалкой, зажимая между зубами сигарету, но та не подавалась усилиям. Искры издавали последние издыхания, и газ иссяк. На самом деле Джонатан не курил часто. Были просто определённые дни, когда он не мог управлять дилеммой в чистом разуме. Эти дни приходили без предупреждения. Когда тишина дома становилась слишком плотной. Когда взгляд Уилла задерживался на нём дольше обычного. Когда мать улыбалась так, будто всё хорошо, и от этого становилось только хуже. Только чтобы это прекратилось на несколько мигов, чтобы он почувствовал себя типичным подростком-тусовщиком, который решил побаловаться косяком. Но, по правде говоря, тусовщик из него никакой, и тусовка у него никакая. Он здесь был один, а иногда с музыкой — единственный душевный порыв, составляющий ему компанию. Из входа вышел Стив, отбрасывая тяжёлую тень. — Огонька? — бросил он, не улыбаясь, не навязываясь, стараясь не спугнуть Джонатана. Он не имел представления, о чём говорить, но был рад стоять рядом вот так, без лишних свидетелей. На распахнутой ладони лежала небольшая зажигалка, цвета чёрного свинца. Байерс был не зол, но в своей обычной манере. Сигарета зажглась, и небольшое расстояние между ними заполнилось дымом. — Можно? — коротко попросил сигарету Стив, остальное показывая жестом, взглядом и мимикой. — Это не сигареты. — так же коротко сказал Джонатан, и снова сделал затяжку, на этот раз так, что цилиндр дотлела на несколько миллиметров. Стив Харрингтон не был курильщиком. Более того, в списке курильщиков даже первой буквы его имени не было. Бывали редкие случаи, когда он брал сигарету в руки за компанию, однако любитель табака из него вряд ли. Алкоголь, пиво, вечеринки — вот что было больше про Стива. — Хорошо. — произнёс он, как будто осведомил, что всё в порядке. — Хорошо. — Джонатан вдумчиво посмотрел на Харрингтона, перед тем как поделиться. Стив взял косяк неуверенно, будто это был не свёрток бумаги, а что-то хрупкое и запретное. Пальцы на мгновение коснулись пальцев Джонатана, слишком долго для случайности и слишком коротко, чтобы это можно было назвать намеренным. Он сел рядом, на край крыльца. Доски скрипнули, будто возмущаясь тем, что здесь теперь двое. — Ты неправильно держишь, — тихо сказал Джонатан, без насмешки. — Я вообще не держу, — признался Стив почти шёпотом. Он затянулся слишком резко и тут же закашлялся, согнувшись вперёд. Это было неловко, глупо и совсем не похоже на того Стива, которого все знали. Джонатан автоматически наклонился ближе, положив ладонь ему между лопаток. — Медленно, — сказал он. — Это не обязательно сразу. Он убрал руку не сразу. И Стив это заметил. Мир будто стал глуше. Дым висел между ними, смешиваясь с вечерним воздухом. Колени соприкоснулись сначала случайно, а потом никто не стал отодвигаться. — Ты всегда сюда приходишь? — спросил Стив, глядя в темноту, ощущая приятную храбрость и наслаждаясь их соединением. В моменте он был по-особенному рад, что Байерс снова делится с ним своими вещами. — Когда нужно, — ответил Джонатан. — Тут… не надо притворяться. Стив усмехнулся криво. — А если не знаешь, кем притворяться? Джонатан посмотрел на него внимательно, как смотрят через объектив, выхватывая детали, которые другие пропускают. — Иногда видно, когда человек смотрит не туда, куда ему положено, — тихо произнёс своё суждение. Стив почувствовал, как эти слова оседают где-то под рёбрами. Он знал, что эти слова сказаны про него. Это было не больно, скорее странно тепло, будто его впервые не осудили, а заметили. Он привык, что на него смотрят поверхностно. Улыбка, форма, статус. Но сейчас казалось, что Джонатан видит не это. И от этого хотелось подойти ближе. — И куда, — на секунду взгляд Стива метнул на губы и обратно к глазам, — положено? Взгляд того был таким необычным, трагичным и трогательным. В уголках его глаз собрались капельки слёз. Джонатан отвёл взгляд. — Туда, где безопасно и привычно. Стив вдруг ясно понял, что он смотрит именно туда, куда нельзя. И делает это давно. Просто до этого времени ему хватало смелости не признавать этого. А Джонатан смотрел не туда постоянно, хотя ему это было не позволено. Не часто, не в последнее время — всегда. Однако ему нельзя, ведь если он сломается, больше некому. Джонатан слишком рано понял, что в их доме нет запаса прочности. Если он остановится, всё начнёт сыпаться: мать, которая делает вид, что справляется; Уилл, который улыбается, но всё ещё боится тишины; дом, в котором нельзя позволить себе быть слабым слишком долго. Он медленно выдохнул дым. Он не считал себя героем, но знал, что нельзя исчезнуть, нельзя спрятаться, нельзя быть тем, кого нужно поддерживать. Даже мысль о том, чтобы кто-то другой нёс эту ношу, казалась неправильной. Стив увидел в нём уставшего парня, которому просто не разрешили быть подростком. — Это из-за Уилла? — спросил он осторожно. Джонатан кивнул едва заметно. — Не только, — сказал он после короткой паузы. — Просто… после всего этого я привык быть настороже. За ним. За мамой. И отец тоже даёт о себе вспомнить, когда не надо. Он говорил немного, прерываясь, но так же спокойно. Однако всё равно чувствовалась тяжесть, что засела у него внутри. Как? Как Стив, который позволял быть себе жестоким просто потому, что мог, сидит рядом с ним. Стив, который не имел права, но ревновал его к Нэнси, что осталась рядом с Джонатаном не из упрямства и не из романтики, а потому что они оба пережили одно и то же. Ревновал из-за того, что это он хотел быть тем, кому Джонатан доверяет молча. «Ты настоящий мудак, Харрингтон. И ты это заслужил.» Их взгляды встретились. Джонатан двинулся первым. Он просто наклонился ближе на полшага. Сократил расстояние, которое до этого держал так тщательно, словно оно было последней границей. Его колено коснулось колена Стива плотнее, уже не случайно. Плечо задело плечо. Тепло стало ощутимым, реальным, не воображаемым. Расстояние между ними исчезало медленно. Стив замер. Он не отступил. Воздух внезапно перестал свободно переходить в лёгкие. — Стив… Их дыхания смешались. Губы оказались рядом, в этом мучительном расстоянии. Мир сузился до старых досок, до запаха дыма, до тепла чужого колена у своего. Стив чувствовал его, по-настоящему, его тепло и неровность дыхания, дрожь, которую Джонатан пытался скрыть. Возможно, их губы всё-таки коснулись.