«Неприятель»

Паранойя была не причем. Джонатан действительно смотрел на него. Все это время. Но. А как же его ненависть к Стиву? Все эти недоразумения в их отношениях? Что насчет Нэнси, разве он не влюблен в нее по уши с момента их первой встречи? В конце концов эти нелепые снимки полуголой Уиллер и его. Губы Байерса слегка задели уголок губ Стива, оставляя влажный след. И тут же они отстраняются будто увидели в друг друге что-то новое и пугающее. В тусклом свете крыльца сгустились сумерки. Стив остался сидеть, не меняя положение.  Все вокруг вдруг перестало иметь смысл и важность в жизни. Ни его взгляд. Ни этот почти поцелуй. Ни то, как у Стива вдруг сбилось дыхание, будто его поймали на чем-то, что он сам в себе до этого не замечал. Нэнси. Имя всплыло слишком резко, слишком не к месту, как напоминание о том, каким всё должно было быть на самом деле. Как объяснение, за которое можно было бы ухватиться. Но не получилось. Потому что то, что только что произошло, не вписывалось ни в одну из привычных схем. Не укладывалось в рамки чужих ожиданий. Не поддавалось логике, которой Стив так отчаянно пытался держаться. Он должен был оттолкнуть. Должен был усмехнуться. Сказать что-нибудь резкое, обесценить, стереть этот момент, пока он не пустил корни. Но он не сделал ничего. Потому что, если быть честным хотя бы перед самим собой он не хотел, чтобы это исчезло. Стив провел пальцем по губам, медленно. Словно проверяя, осталось ли там что-то, кроме ощущения. Осталось. И от этого по коже прошла тихая, почти пугающая дрожь. Он резко выдохнул, откидываясь назад, упираясь ладонями в холодное дерево ступени. Небо над крыльцом уже потемнело, но ему показалось, что стало светлее. — Чёрт… — почти беззвучно выдохнул он. Как легко всё внутри него сместилось всего от одного неосторожного касания. Как быстро “он ненавидит” перестало звучать убедительно. Как опасно близко оказалось что-то, чему он даже не знал названия. И хуже всего он уже не был уверен, что хочет его искать.Потому что, возможно, если назвать это вслух оно исчезнет. Джонатан покинул место первым, и не медленно. Ведь то, что он только что сделал не мог бы объяснить словами. Он не думал об этом раньше и позволял себе думать. Стив был… раздражающим, громким, уверенным. Слишком тем, кем Джонатан никогда не был и не собирался быть. И всё, что он чувствовал к нему раньше, было простым и понятным. Неприязнь. Недоверие. Раздражение. Так было легче. Но в какой-то момент это перестало работать. Его фигура часто промелькала рядом, он начал замечать его слишком часто и внимательно, что это его злило. Потому что в этих взглядах больше не было только раздражения. Что-то сместилось. Совсем незаметно, чтобы поймать момент, но достаточно сильно, чтобы уже не игнорировать. Он не мог назвать это. Поэтому делал вид, что ничего не происходит. До того момента, когда расстояние между ними вдруг стало слишком маленьким, а остановиться — слишком поздно. Он видел в нем что-то, что еще не обрело форму, что так тянуло его к себе, хотя он отрицал свою нужду в этом. Байерс сжал пальцы в кулак, будто это могло стереть ощущение. Не помогло. Потому что дело было не в касании. Дело было в том, как легко он к нему потянулся.  Стив зачастил в фотолаборатории, хотя никогда не интересовался им, и даже не знал, свойства красного света. Он просто задержался в коридоре дольше обычного. Потом зашел внутрь под предлогом, что ищет кого-то из учителей. Потом остался, когда преподаватель попросил помочь перенести коробку с бумагой. В глубине кабинета, именно в том месте, где было совсем безлюдно и тихо, постоянно обитал Байерс. Лишь он был причиной его посещения этого кабинета всю эту неделю.  Они не избегали друг друга, наоборот все время находились рядом, будто боялись потерять ту близость, которую обрели недавно. Однако открыто говорить оба не решались. Одна сигарета на двоих которая за собой принесла огромный пожар в груди каждого в моменте, и которая все еще тлеет где-то внутри.  Дни тянулись как будто нарочно медленнее обычного. Стив не понимал, как можно одновременно чувствовать себя настолько живым и настолько выбитым из собственного тела. Он просыпался с одним и тем же ощущением: будто что-то внутри него уже произошло, но мир почему-то продолжал делать вид, что нет. Джонатан стоял на своем месте, как и всегда. Почти в углу, с чуть сгорбленной спиной. Проявлял снимки, внимательно и сосредоточенно. Стив смотрел слишком часто. На то, как тот поджимал губы, когда был сосредоточен. На то, как проводил ребром ладони по бумаге. На то, как машинально убирал волосы назад, оставляя мокрый след на них. Это было невыносимо. Не потому, что Джонатан делал что-то особенное. А потому, что он делал всё это так, будто не подозревал, что каждым движением разворачивает Стива наизнанку. И хуже всего было то, что Джонатан тоже знал. Стив чувствовал это почти физически — в редких, коротких взглядах через пленки, что висят на сушке, в слишком долгих паузах, в том, как Байерс будто всегда знал, где он находится, даже не поднимая головы. Они не избегали друг друга. Не могли. Но и приблизиться по-настоящему тоже не решались, будто стояли на краю чего-то, после чего уже невозможно будет вернуться в прежнее состояние. И, наверное, так и было. В тот день дождь застал всех прямо к концу занятия. Кто-то недовольно ворчал, кто-то торопливо собирал вещи, кто-то, смеясь, натягивал куртку на бегу. Коридор за дверью постепенно пустел, шум шагов и голосов растворялся в помещении, и очень скоро остались только они двое и слабый красный свет, к которому Стив уже давно привык. Стив не ушел. Он и сам не был уверен, в какой момент решил это. Может, еще утром. Может, в тот самый миг, когда увидел Джонатана в дверях кабинета и понял, что больше не выдержит еще один день этой мучительной недосказанности. Байерс стоял на своей прежней обжитой территории стола и медленно складывал высохшие фотографии в стопку. Слишком медленно, словно тоже ждал. Стив остался возле входа, опираясь ладонями о край стола. Сердце било не быстро, даже тяжело. Будто каждый удар отдавался в грудную клетку отдельно, с усилием. Джонатан не поднимал глаз. — Ты серьезно собираешься снова сделать вид, что ничего не произошло? — голос Стива прозвучал тише, чем он хотел, но в пустом кабинете все равно лег слишком отчетливо. Рука Джонатана на секунду замерла над стопкой пленок. — Не знаю, о чем ты, — ответил он, и это прозвучало так спокойно, что тому почти стало смешно. Только почти. Он коротко выдохнул, опуская взгляд в пол, и кивнул сам себе — скорее от злости, чем от понимания. Конечно. Потому что если бы Джонатан вдруг признал это вслух, то Стиву уже не за что было бы прятаться. Тогда пришлось бы признать и свое — то, как он думал об этом каждый вечер, как снова и снова прокручивал тот момент на крыльце, как касался собственных губ перед зеркалом, ненавидя себя за то, что хотел повторения сильнее, чем чего-либо еще за последние месяцы. Он поднял на него глаза. — Правда? — тихо спросил он. — Тогда, может, мне показалось, как ты смотрел на меня всю ту неделю? Или мне тоже показалось, что ты… Он запнулся, потому что даже сейчас назвать это прямо было страшно. Не из-за самого слова. Из-за того, что случится после него. Джонатан наконец поднял голову. И этого оказалось достаточно, чтобы у Стива внутри всё оборвалось. Потому что в его взгляде не было ни удивления, ни непонимания. Только страх. — Не надо, — тихо сказал Джонатан. Но Харрингтон уже не мог остановиться. — Нет, надо, — почти сразу отрезал он, шагнув ближе. — Потому что я уже не понимаю, это происходит на самом деле или я просто сошел с ума. У Джонатана дернулась челюсть. Совсем едва. Стив заметил это и вдруг почувствовал почти злое облегчение. Значит, не его одного так ломает. — Ты чуть не поцеловал меня, — сказал Стив уже тише. — А потом вел себя так, будто я это придумал. В кабинете повисла такая тишина, что слышно было, как тучи роняют капли дождя прямо на крышу. Джонатан отвел взгляд первым. Это было похоже не на равнодушие, больше на капитуляцию. Он оперся ладонями о стол и медленно опустил голову, будто слова Стива наконец вслух сделали то, что уже происходило у него внутри. То есть лишили его последней возможности отступить. Стив смотрел на него и чувствовал, как вместе с раздражением поднимается что-то еще, тяжелое, болезненное, почти нежное. Ему хотелось одновременно встряхнуть его за плечи и коснуться так осторожно, будто от этого зависело, рассыпется Джонатан у него на глазах или нет. — Я не должен был этого делать, — наконец сказал Байерс, не поднимая глаз. Стив нахмурился. Это было совсем не то, что он хотел услышать. И всё же в этих словах не было сожаления о самом моменте. Только страх. Он понял это почти сразу. Понял и сердце сжалось так сильно, что стало трудно дышать. — Но ты хотел, — сказал он. Джонатан медленно выпрямился. На его лице на мгновение промелькнуло что-то уязвимое, точно беспомощное, и Стив вдруг отчетливо осознал: ему страшно не меньше. Может, даже больше. Потому что Стив всегда был тем, кто мог позволить себе выглядеть уверенным. Даже если внутри всё рушилось, он хотя бы знал, как носить это на себе как красивую куртку. А Джонатан не умел прятаться красиво. Всё, что он чувствовал, либо прожигало его насквозь, либо заставляло молчать до последнего. — Я пытался перестать, — сказал он тихо. Воздух перестал свободно переходить в легкие. Стив словно не дышал вовсе. Всего одна фраза, и тут же сложился пазл. Словно всё внутри встало на свои места. Ему не показалось, не выдумал и не сошел с ума.  Все эти взгляды, паузы, это глупое напряжение между ними, от которого хотелось то ли бежать, то ли врезаться друг в друга сильнее — всё это было настоящим. Таким же настоящим, как дрожь в пальцах Стива сейчас. Он шагнул ближе. Потом еще. Джонатан не отступил. Стив не знал, что сказать. Все слова вдруг стали ничтожными для того, что уже давно выросло между ними. Поэтому он просто смотрел на него. Так близко, что видел темные ресницы, легкую тень под глазами, побелевшие костяшки на тонкой коже кисти. Ему хотелось коснуться этих рук, почти так же сильно, как губ Джонатана. Он уже протянул руку, когда его взгляд зацепился за листы на краю стола. Несколько фотографий лежали небрежно, будто их только что пытались быстро убрать. Стив опустил глаза — и замер. Сначала он даже не понял, что именно видит. Линия плеча. Профиль. Его профиль. Это был он.  Не единичный снимок. Не случайная фотография. А десятки фотобумаг с изображением одного и того же человека, внимательно подобранных моментов, будто Джонатан пытался удержать его хотя бы на бумаге, если не мог позволить себе иначе. У Стива внутри всё оборвалось так резко, что стало почти больно. Он поднял один из листов дрожащими пальцами. — Джонатан… Тот сразу понял. По тому, как напряглись его плечи, и как он резко отвернулся, будто не в силах выдержать выражение лица Стива. И вот это почему-то разбило его окончательно. Потому что всё это время Стив думал, что сходит с ума один. А Джонатан, оказывается, носил это в себе так крепко, что оно уже перестало помещаться внутри и начало просачиваться наружу — в снимках, случайных и слишком внимательных, в кадрах, где он снова и снова возвращался к одному и тому же лицу. К нему. — Скажи хоть что-нибудь, — выдохнул Стив, и собственный голос показался ему чужим. Джонатан горько усмехнулся, всё так же не оборачиваясь. — А что ты хочешь услышать? Стив сжал лист сильнее, тут же испугавшись помять его. Что он хотел услышать? Что это не ошибка? Что это не просто очередная странная зависимость, которая закончится, едва они дотронутся друг до друга по-настоящему? Что всё это не развалится в ту же секунду, как станет реальным? Нет. На самом деле он хотел только одного. Честности. — Правду, — сказал он. И тогда Джонатан наконец повернулся к нему. Его лицо было слишком открытым. Почти болезненно. Будто он сам ненавидел, что дошел до этого состояния. Когда больше не может закрыться, не может спрятать то, что уже давно рвется наружу. — Правда в том, — сказал он тихо, — что я не мог перестать смотреть на тебя. Он сглотнул, и Стив почти физически почувствовал, как трудно ему дается каждое слово. —  Ты бесил меня. Реально. Все в тебе. Пауза. — А потом та ночь в октябре, когда ты был в хлам, и было холодно. В машине ты оказался …нормальным, не тем за кого я тебя держал. Он сделал еще одну паузу. На этот раз короткую. — И все рухнуло. Я начал смотреть на тебя, сначала не понимая что изменилось, а потом не мог перестать. Стив замер. Это было даже хуже, чем он представлял, и одновременно лучше. Потому что внутри него в тот же миг что-то наконец отпустило. Не полностью. Скорее лопнуло натяжение, державшее его все это время на пределе. Остался только жар под кожей, странная легкость в груди и почти детское, нелепое желание просто рассмеяться от облегчения. Вместо этого он сделал еще один шаг. Теперь между ними почти не осталось воздуха. — А я думал ты просто меня ненавидишь, но я все равно продолжал искать, когда ты на меня смотришь, — сказал он, глядя прямо ему в глаза, заставляя застыть. Стив видел, как в нем борются страх и желание. И, черт, если Джонатану нужно было доказать реальность этого момента, тот был готов доказать. Он сам поднял руку и коснулся его лица — осторожно, почти невесомо. Кончиками пальцев по щеке, к линии челюсти. Кожа под ладонью оказалась теплой. Настоящей. И от этого простого прикосновения у Джонатана дрогнуло дыхание. И Стив почувствовал, как собственное сердце вдруг забилось быстрее, сильнее, до тупой боли под ребрами. Прямо сейчас это происходило на самом деле. Джонатан подался вперед первым, но уже не так, как тогда. Не случайно, не украдкой, не в последний момент. На этот раз он целовал его так, будто слишком долго отказывал себе в этом и теперь не собирался останавливаться на полпути. Губы Стива приоткрылись почти сразу, будто тело приняло решение раньше головы. Всё напряжение последних дней, все взгляды, все недосказанности, всё мучительное ожидание, всё это вдруг схлопнулось в одну точку между ними. В этот раз не было сомнений. Только теплое дыхание, мягкое давление губ, дрожь в пальцах и ощущение, от которого у Стива подкосились колени сильнее, чем ему хотелось бы признавать. Он тихо выдохнул прямо в поцелуй и машинально вцепился пальцами в ткань чужой кофты, притягивая ближе. Джонатан тут же ответил на это, ладонью осторожно касаясь его талии, будто все еще не до конца верил, что ему можно держать Стива вот так открыто, по-настоящему, без страха, что это неправильно. Стив целовал его в ответ с какой-то почти злой жадностью. Потому что слишком долго этого хотел и слишком долго терпел. Джонатан Байерс, оказывается, мог развалить его на части одним только взглядом, и Стив уже устал делать вид, что это его не трогает. Когда они наконец отстранились, оба дышали так, будто только что выбрались на поверхность после слишком долгого погружения. Стив еще несколько секунд не открывал глаз. Просто стоял, лбом почти касаясь чужого, и пытался осознать, что теперь уже ничего не нужно додумывать. Джонатан правда хотел его. И это было взаимно. Мысль оказалась настолько простой, что от нее хотелось одновременно смеяться и разбить что-нибудь от раздражения. Сколько времени они оба потратили на это мучительное хождение вокруг да около? Стив все-таки открыл глаза и посмотрел на него. Джонатан выглядел… иначе. Не спокойнее, нет, скорее наоборот. Как будто после признания в нем стало еще больше живого, теплого, открытого. Он смотрел на Харрингтона так, будто впервые позволил себе не сдерживаться. И Стиву хотелось остаться в этом взгляде навсегда. Когда они вышли из кабинета, дождь уже почти закончился. Воздух был прохладным, влажным, и на выходе пахло мокрым деревом и асфальтом. Несколько секунд они просто стояли рядом. Уже без той неловкой пропасти, которая раньше всё время лежала между ними. Плечо Джонатана почти касалось его, и от этого простого, тихого контакта внутри у Стива становилось странно спокойно.  Как будто он наконец перестал падать.