Свобода

Это стало чем-то вроде их маленького ритуала. Когда ПаперДжем приходил злой, расстроенный, и ему нужно было куда-то выплеснуть свои эмоции, Фреш отводил его в ту вселенную и вручал ящик с краской. Папер яростно разрисовывал стены, а Цветастый просто стоял рядом, пока мальчишка не успокаивался. Ему нравилось наблюдать за Джемом в такие моменты — когда он злился, его движения были резкими, грубыми, но совершенно сосредоточенными и уверенными. Краски ложились на поверхность хаотичными отрывистыми линиями, при этом идеально контрастируя между собой. В этом был весь ПаперДжем — прекрасное сочетание гармонии и хаоса, которому не нужны были никакие рамки и правила. Но были моменты, когда его запал иссякал — Папер растерянно смотрел на пустую стену, сжимая в руке баллончик с краской, и не знал, что хочет изобразить. Тогда Фреш становился рядом и начинал рисовать сам; неспешно выводил импровизированные пятна и фигуры, будто приглашал присоединиться. И это помогало: Джем, наблюдая за ним, вновь загорался и добавлял новые узоры рядом с фрешевыми. Не пытаясь перекрыть, а дополняя, соединяя их цвета в единую общую картину. Их одно на двоих красочное безумие. Одной вселенной им вскоре оказалось слишком мало. Так что они стали находить другие, такие же пустые и забытые, про которые даже Хранители не всегда знали, и наполняли серые пейзажи красками. Даже придумали свой автограф в виде инициалов их имён — чернильные буквы PG с пересекающей их посередине неоновой буквой F. Несколько раз случалось так, что они натыкались на малочисленных выживших жителей Подземелий, очевидно не особо довольных этими художествами, поэтому приходилось экстренно делать ноги, уворачиваясь от летящих в их сторону атак. Но от этого было только веселее — прячась от взбешённых монстров в Пустоте, они ещё долго громко хохотали от кипящего в крови (и чернилах) адреналина, покрытые с ног до головы пятнами краски, а потом Папер, задыхаясь от бьющих фонтаном эмоций, с дерзким огнём в глазах спрашивал: — Ну что, повторим? Когда всё начало выходить из-под контроля? Фреш не мог точно сказать. Возможно, уже в тот момент, когда он притащил чернильную лужу, в которую обратился опьяневший от клея подросток, к себе, а потом просто позволил ему и дальше приходить вместо того, чтобы выгнать взашей. Или когда без задней мысли снял очки и показал любопытному мальчишке настоящего себя. А может это случилось ещё раньше, когда Цветастый выкинул за шкирку мелкого наглеца из ночного клуба, что и стало по итогу отправной точкой для последующих событий. ПаперДжем повзрослел. По меркам большинства вселенных со стандартным течением времени ему должно было быть уже около восемнадцати лет. Он уже не был тем дерзким самоуверенным мальчишкой, с которым Фреш впервые встретился в том злосчастном клубе, а потом и в баре Гриллби, когда тот налакался клея. Не то, чтобы характер Джема за это время сильно изменился — он всё ещё был вечно всем недоволен и остёр на язык, огрызался и посылал, без угрызений совести, куда подальше, когда его что-то не устраивало. Но что-то всё же едва уловимо поменялось, и Фреш это замечал. Всё реже Папер стал находиться дома и всё чаще проводил время с цветастым скелетом. Просил научить его кататься на скейте и играть на гитаре. Фреш сам не особо-то и умел, на самом деле. Так, бренчал время от времени простые аккорды, чтобы убить время. Поэтому учились они, по сути, вместе: сидели друг напротив друга в креслах-мешках и перебирали пальцами по струнам, порой даже в унисон, то и дело подначивая и подкалывая друг друга. — Ты слишком резко дёргаешь струны, у тебя такими темпами пальцы растекутся по гитаре, — фыркнул Фреш, наблюдая за тем, как Чернильный старательно перебирает аккорды. — Заткнись, у меня только стало получаться! — пропыхтел в ответ Папер, пытаясь переставить дрожащие от напряжения пальцы на грифе в правильном порядке. Цветастый в конце концов устал смотреть на его мучения — отложил свою гитару в сторону, поднялся с кресла-мешка и встал позади Джема. — Говорю же, пальцы так сломаешь, — проворчал он, наклонившись к мальчишке, и обхватил пальцами тонкое запястье, а вторую руку положил поверх его ладони, замеревшей над гитарными струнами, — Расслабь руку, ты же не оружие держишь, а инструмент. Не сжимай гриф так крепко, он должен свободно скользить в ладони. И не напрягай пальцы, зажимай струны мягче... Фреш продолжал говорить, не сразу обратив внимание на то, как внезапно затих ПаперДжем, а его позвоночник напрягся, словно туго натянутая пружина. А когда до него дошло, Цветастый просто уставился на их переплетённые между собой пальцы, ощущая на себе пристальный взгляд жёлто-синих зрачков. В воздухе повисло молчание. Фрешу неожиданно стало очень душно, и он ощутил, как скулы резко обожгло потоком магии. Он уже хотел отдёрнуть руку и отстраниться, ляпнуть какую-нибудь чушь и перевести всё в шутку... Как вдруг тонкие чернильные пальцы расслабились в его ладони, и Фреш почувствовал их мягкую, текучую текстуру, обволакивающую белые фаланги, будто тонкая бархатная плёнка. Это была не попытка сбежать, как обычно делал Папер, превращая своё тело в жидкость, когда кто-то пытался прикоснуться к нему. Это было приглашение. Фреш дёрнулся, словно его ударило током, и резко выдернул ладонь из чернильного плена, отскочив от ПаперДжема на добрых два метра. — Ну вот, ничего тут сложного, просто нужно больше практики! — громко затараторил цветастый скелет, посмеиваясь в попытке заглушить предательскую нервную дрожь в голосе, — Ну ты парень умный, быстро схватываешь, так что не парься, ещё научишься! — Да, ты прав, — тихо бросил в ответ Джем, даже не обернувшись к нему; на секунду Фрешу показалось, что он расслышал тонкие нотки разочарования в его голосе, — Спасибо за помощь, Фреш. С этого момента всё словно покатилось по наклонной. Фреш не понимал, что с ним происходит. Он не мог перестать думать об этой ситуации, об этом странном, тягучем напряжении, возникшем между ними. Вспоминал мягкую прохладу чернильных пальцев в своей ладони и то, как ПаперДжем смотрел на него, не особо спеша отстраняться, как будто... Ожидал чего-то. Папер продолжал вести себя как обычно; разговаривал с ним, язвительно шутил и привычно огрызался на ответные колкости, словно ничего и не произошло. Но нечто молчаливое, недосказанное и нерешённое повисло между ними, словно натянутая струна. Фреш стал избегать его. Не буквально, он всё ещё позволял Джему приходить к нему в Пустоту, иначе это было бы чересчур подозрительно; но теперь паразит отчётливо видел эту тонкую грань, переступив которую пути назад уже не будет. Держать дистанцию после того, как они успели так сблизиться, было тяжело. Фреш постоянно замечал долгие, молчаливые взгляды Папера в свою сторону, когда отстранялся от него, осознавая, что они находятся слишком близко. Замечал его лёгкую дрожь в голосе и нервно сжатые пальцы, когда простые невербальные разговоры между ними вдруг переходили в более неоднозначную плоскость, и Фреш резко переводил тему. В один день Папер не выдержал и спросил: — Чего ты боишься? Это произошло, когда они сидели на краю обрыва в какой-то очередной забытой альтернативе, глядя на мерцающие искусственные звёзды на потолке. Рядом валялись использованные баллончики из-под краски, которой они недавно изрисовали все стены в здешнем Водопадье, на этот раз, к счастью, не наткнувшись на местных жителей. Фреш вздрогнул, сжав в пальцах сигарету. Он не часто курил, просто подглядел однажды эту фишку у некоторых монстров в альтернативных мирах, и она показалась ему крутой. ПаперДжем не возражал, наоборот, признался, что запах дыма ему даже нравится. Как-то раз Чернильный рискнул попробовать сам, нагло утянув сигарету прямо изо рта Фреша и глубоко затянувшись, но по итогу около получаса не мог прокашляться, а запах табака ещё долго выветривался из его чернил, что, конечно же, стало поводом для тонны подколов от паразита. — Ты о чём? — Цветастый усмехнулся, делая затяжку, а сам невольно отвернулся, опасаясь столкнуться с Джемом взглядом. Чувствуя подсознательно, что если сейчас посмотрит ему в глаза, то уже не сможет оторваться. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Он почувствовал, как Папер придвинулся ближе, заметил, как его ладонь замерла в сантиметре от руки Фреша, лежащей на траве, но так и не решилась прикоснуться. Вновь стало душно. Вновь на скулах вспыхнул жар от магии. — Ты избегаешь меня, — не вопрос, а констатация факта, — Почему? Чего ты боишься? Фреш не сдержал нервного смешка — ни капли не изменился, всё тот же упрямый, наглый, прямолинейный мальчишка... Чего он боялся?.. Паразит и сам толком не понимал. Сколько он себя помнил, его страхи держались лишь на базовых инстинктах. Выживание, адаптация к среде, имитация эмоций. Но с тех пор, как в его жизнь ворвался этот хаотичный сгусток чернил, всё стало намного сложнее. Фреш привык думать только о себе, и эти внезапные навязчивые мысли о ПаперДжеме, о его голосе, глазах, прикосновениях вызывали у него... Да, страх. Страх, что однажды это всё исчезнет — их совместные посиделки за комиксами, разговоры ни о чём и обо всём сразу, разрисованные стены в альтернативах и весёлая беготня по Мультивселенной. Страх, что наступит день, когда ПаперДжем больше не появится в его Пустоте, не будет сидеть рядом, парируя его колкие шутки, не будет дополнять своими красками его картины и радостно смеяться, удирая вместе с ним от жителей очередной вселенной. Страх, что Фреш больше никогда не услышит его задорный голос, не посмотрит в его горящие азартом глаза, не почувствует прикосновений чернильных пальцев. Ничто в мире не вечно, паразит знал это не по наслышке. И, да, он действительно боялся. Боялся неизвестности, боялся этих странных, сложных, противоречивых чувств, которые возникали в нём при взгляде на взбалмошного, наглого чернильного мальчишку, который внезапно появился в его жизни и мог так же внезапно из неё исчезнуть... Фреш давно привык к одиночеству, оно никогда не пугало его, но сейчас одна лишь мысль о том, что Папер однажды оставит его, заставляла его душу болезненно сжиматься. Неужели это и есть то, что называют... Любовью? Почему же нечто, о чём люди и монстры говорят с таким вдохновением и трепетом, на самом деле причиняет такую боль?.. Фреш вновь поднёс сигарету ко рту и глубоко затянулся, прикрыв глазницы. Папер всё ещё был слишком близко, всё ещё смотрел на него, всё ещё ждал ответа. Цветастый тихо усмехнулся сам себе и сокрушённо покачал головой. — Чёрт, это так глупо... — он запрокинул голову, разглядывая имитацию звёздного неба над ними. И признался, тихо, почти шёпотом, — Я боюсь, что ты оставишь меня. Но я даже не могу заставить себя посмотреть тебе в глаза... На несколько мгновений повисло молчание. А потом Фреш вдруг услышал смех. Не громкий и звонкий, как обычно. А мягкий, бархатистый, заставивший мелкие мурашки пробежать по позвоночнику. — Дурак ты. Чернильные пальцы уверенно сжали ладонь Фреша, а вторая рука легла на его подбородок, не встретив сопротивления. Их взгляды наконец встретились. — Никуда я не денусь, — поучительно, словно маленькому ребенку, произнёс Папер со снисходительной улыбкой, — Ты ведь... Единственный, с кем я чувствую себя таким... Живым. Настоящим. Ты показал мне целый мир, ты дал мне то, чего у меня никогда не было — свободу выбора. И я выбрал. Выбрал тебя. Фреш едва не задохнулся от такого признания. А потом ПаперДжем добил его окончательно, когда склонился к нему и поцеловал. Вот так просто, без сомнений и страха. Голова закружилась, руки задрожали, дыхание сорвалось прерывистым выдохом, когда их рты разомкнулись, и Папер посмотрел на него тем самым дерзким пылающим взором, от которого внутри всё переворачивалось вверх дном. Что же этот мальчишка с ним творит... — Ты — живое безумие, — на грани слышимости прошептал Фреш, еле сумев отдышаться, — Моё личное безумие. — А ты — моё.