На осколках нас

Рим встретил Карину не ласковым солнцем, а пронизывающим до костей осенним ветром. Она сняла не уютную квартиру в Трастевере, а стерильный лофт в современном квартале, который напоминал ей ее старую жизнь - до Миранды. В нем не было ни уродливых кружек, ни запаха полыни и чая. Только запах свежей краски и ее собственного одиночества.   Ее новая работа в престижной клинике была безупречной. Она читала лекции, вела прием, ее ценили. Но это была просто работа. Механическая, бесцветная. Она приходила домой, наливала виски и подолгу стояла у панорамного окна, глядя на огни города, в котором была чужим человеком.   Разговор с Альфредо по телефону:   Альфредо (голос дрожал от обиды и боли): Бамбина, как ты могла? Просто взять и уехать! Мы с папой... мы не понимаем! Карина (голос ровный, металлический): Мне предложили блестящую возможность, отец. Я не могла отказаться. Альфредо: Это из-за той омеги? Из-за Миранды? Карина (резко): Нет. Это решение только мое. Передай папе, что я люблю вас. Но мне нужно было уехать.   Она боялась звонить Минсону. Он видел ее насквозь. Однажды ночью она все же набрала его номер.   Минсон (после минуты молчания): Ты убегаешь, дочка. Карина (голос сломался): Я... я не могу быть причиной чьей-то боли. Я не хочу, чтобы она меня ненавидела. Минсон: А сейчас, по-твоему, она что чувствует? Гордость за тебя? Иногда самый эгоистичный поступок - это принести себя в жертву, не спросив, хотят ли этой жертвы. Ты забрала у нее право выбора. Как когда-то твоя бывшая забрала его у тебя.   Эти слова вонзились больнее всего. Она положила трубку и просидела до утра в полной темноте.   …   Тем временем в Сиэтле Миранда существовала в режиме автопилота. Она вышла на работу, но была тенью самой себя. Ее знаменитый сарказм стал ядовитым и безразличным. Она выполняла свои обязанности с хирургической точностью и холодностью.   Диалог с Майей:   Майя (зайдя в ее кабинет): Хочешь, сходим и разнесем ее новый лофт в Риме? Я знаю людей. Миранда (не глядя на нее): Нет. Майя: Тогда, может, просто выйдешь поужинать? Ты превращаешься в призрака. Миранда: Мне некогда. У меня прием.   Она избегала Сару, потому что та была живым напоминанием о предательстве. Она избегала мест, где они бывали с Кариной. Ее жизнь свелась к работе и коротким, безрадостным вечерам с Майе, которая изо всех сил поддерживала подругу.    …     Месяц 1. Острый психоз.   Карина (Рим): Просыпалась среди ночи от того, что фантомно чувствовала ее. Запах Миранды - полынь и чай - преследовал ее, как фантомная боль. Она могла зайти в кафе и, заказав латте с карамелью и корицей, разрыдаться, скорчившись на холодном кафеле уже дома. «Я сама все сломала. Я, блять, сама».   Миранда (Сиэтл): Впервые зашла в кабинет Карины после ее отъезда. Воздух был спертым и пыльным. Она провела пальцем по столешнице, оставив след на слое пыли. Села в ее кресло, прижала к лицу рубашку, которую та забыла. От нее уже почти не пахло шоколадом и кофе. Только пыль. «даже не пахнет больше... Как будто ее и не было».   Месяц 3. Первая, жалкая попытка жить.   Карина: Встретилась с омегой-архитектором. Умная, элегантная. За ужином Карина говорила о искусстве, о политике, а сама в голове прокручивала их с Мирандой первый ужин, где та заявила, что паста «нормальная, но в моей забегаловке лучше». Карина смотрела в ее зеленые глаза за ужином, и вдруг ее пронзила мысль: «Это не ее глаза. У Миранды в глазах - буря. А в этих... спокойствие. Свинское, тупое спокойствие». Она извинилась, пошла в туалет и разбила кулаком зеркало. Стояла, смотря на свое окровавленное отражение в осколках. «Вот кто я теперь. Осколок. Острый и бесполезный». Архитектор ушла, оставив номер. Карина выбросила его в первую же урну. «Это все не то. Все - пресное говно».   Миранда: Майя силой притащила ее в бар. Миранда сидела, уставившись в стакан, и слушала, как Майя пытается ее развеселить. Потом ее взгляд упал на пару у стойки - альфа что-то шептала омеге на ухо, та смеялась. Миранда резко встала. «Я не могу это видеть». Она вышла на улицу, и ее вырвало в ближайшем подъезде от пьянящей смеси алкоголя и горя.   Месяц 6. Первый снег. Легенда о двух городах.   Карина (Рим): Снег был мокрым, редким, неестественным для Вечного города. Он таял, едва касаясь земли. Карина смотрела на это из окна своего стерильного лофта. «В Сиэтле сейчас настоящая зима. . . Она ненавидит холод. Дрожит вся, как осиновый лист. Дрожала…Надевает три пары носков и все равно ворчит, что мерзнет, как сука... Надевала». Она представила, как Миранда, кутаясь в свой уродливый свитер, стоит на их балконе в больнице с сигаретой. И поняла, что отдала бы все, чтобы быть там, просто чтобы стоять рядом и молча слушать ее ворчание. По лицу потекли слезы, но ей было все равно.   Миранда (Сиэтл): Она стояла на том самом балконе. Снег валил хлопьями, заваливая город. Он был красивым и мертвым. «В Риме сейчас тепло. Она, наверное, сидит в какой-нибудь кафешке на площади, с какой нибудь омегой, пьет свой чертов эспрессо и строит из себя утонченную итальянку. И не вспоминает. Не вспоминает ни меня, ни этот балкон, ни то, как мы тут целовались впервые, а потом чуть не подрались из-за пациента». Она закурила. Сигарета была горькой. Как и все в ее жизни сейчас.   Месяц 9. Призраки в голосах.   Карина: Она была на шумном римском рынке. Покупала сыр. И вдруг... ее сердце остановилось. Сквозь гомон до нее донесся смех. Низкий, немного хриплый, с той самой ноткой язвительности. ТОТ САМЫЙ СМЕХ. Карина (резко обернулась, глаза полные безумной надежды): Миранда?!   Перед ней стояла незнакомая женщина, смеявшись с подругой. Смех был просто похож. Всего на секунду. На лице Карины застыла такая маска разочарования и боли, что женщина испуганно замолчала. Карина развернулась и пошла, не видя пути, сжимая купленный сыр так, что упаковка треснула. «Блять. Блять. Блять. Я схожу с ума. Я ищу ее в каждом углу этого проклятого города».   Миранда: Она зашла в ординаторскую выпить кофе. У стойки двое интернов обсуждали сложного пациента. Один из них, молодой альфа, что-то доказывал своему наставнику. И в его интонациях, в том, как он ставил акценты в предложениях, было что-то до боли знакомое. Та же уверенность, тот же саркастический подтекст. Голос Карины.   Миранда замерла с бумажным стаканчиком в руке. Она слушала, не дыша, пока альфа не закончил и не ушел. Потом она медленно поставила стаканчик, вышла в коридор, прислонилась к стене и, закрыв глаза, позволила единственной тихой слезе скатиться по щеке. «Даже стены здесь напоминают мне о ней. Даже чужие голоса. Когда это кончится?»   Месяц 12. Год.   Карина: Она сидела на той же лекции, в том же кафе, с теми же людьми. Ее жизнь в Риме была идеальной открыткой. И абсолютно пустой. Она смотрела на свои руки и думала, что год назад она держала стакан кофе для своей рыжули. А теперь держит только чашку с кофе для себя. «Я уехала, чтобы забыть. А забыла только как быть счастливой».   Вернувшись домой, она стояла в своей безупречной ванной. В руке она держала пачку рецептурных снотворных, выписанных от бессонницы и барбитураты. Она знала сделать так, чтобы настал точный конец. Она смотрела на таблетки. Они обещали покой. Тишину. Конец этой невыносимой, режущей изнутри боли.   «Миранда права. Я не нужна. Я только приношу боль. Сначала той... теперь ей. Лучший подарок, который я могу им всем сделать - это исчезнуть. По-настоящему».   Она насыпала таблетки в ладонь. Горсть. Ее рука не дрожала. Было лишь леденящее спокойствие. Она поднесла ладонь ко рту.   И в этот момент зазвонил телефон. На экране горело имя: «Папа Минсон». Звонок был как удар током. Она выронила таблетки в раковину. Они разлетелись, как белые бусины. Карина рухнула на пол и зарыдала, на этот раз - от стыда, от страха, от осознания, как близко она подошла к краю. Она не ответила на звонок. Она просто сидела на холодном кафеле и плакала, пока не уснула от изнеможения.   Миранда: Она сидела в кабинете Карины. Пыль на столе уже лежала ровным, нетронутым слоем. Она больше не плакала. Просто сидела. И смотрела в окно. Иногда ей казалось, что если она будет сидеть здесь достаточно долго, дверь откроется, и та войдет со своим вечным «О, привет, Муррр». Но дверь не открывалась. И тишина в кабинете стала самой громкой вещью, которую она когда-либо слышала. Это был звук окончательного конца.   Однажды Мира увидела, как медсестра выносит из кабинета Карины коробку с ее личными вещами. В ней были ее брошки, ее запасные очки. «Они выносят ее, как мусор». Миранда молча подошла, выхватила коробку и понесла к себе. Весь вечер она сидела на полу среди этих вещей, нюхала их, прижимала к себе. Пахло пылью. Больше ничем.   Они больше не пытались жить. Они просто существовали. Два одиноких острова в океане собственного выбора, разделенные морем молчания и сожалений. И самый страшный снег шел не с неба, а в их душах - холодный, безмолвный и бесконечный.     ————на——-осколках———нас————