На осколках нас

Разговор с папой.   Карина не звонила Минсону обратно. Через час он перезвонил сам. Она, все еще сидя на полу в ванной, с трудом нажала на кнопку ответа.   Карина (голос был разбитым, безжизненным): Алло... Минсон (не задавая глупых вопросов): Ты не отвечала. Я волновался. Рассказывай. И она рассказала. Скомкано, с рыданиями, про таблетки, про пустоту, про невыносимую боль. Она ждала упреков, ужаса.   Минсон (после долгой паузы, его голос был мягким, как бархат): Бамбина... моя девочка. Ты так сильно любишь, что готова была уничтожить себя, лишь бы не чувствовать эту любовь. Это не сила. Это – самая страшная слабость. Карина (рыдая): Я не могу, папа... Я не могу так жить... Минсон: Тогда слушай. Ты сейчас встанешь. Умоешься. Выпьешь стакан воды. И ляжешь спать. Завтра ты найдешь в Риме психотерапевта. Не итальянца. Найди русского или корейца. Кто понимает нашу, азиатскую, склонность к саморазрушению. И ты будешь ходить к нему. Каждую неделю. Это не просьба. Это приказ врача. И отца.   И она послушалась. Следующие два месяца были временем тяжелой, кропотливой работы. Она не стала счастливее. Но она научилась дышать сквозь боль. Она перестала искать Миранду в чужих глазах. Она просто... существовала, день за днем, учась заново носить свою собственную шкуру.   …   Тем временем в Сиэтле.    Миранда перестала ходить в кабинет Карины. Это стало слишком болезненным. Вместо этого она с головой ушла в работу, беря самые сложные дежурства, самые тяжелые роды. Она надеялась, что физическое истощение заглушит душевное. По ночам она возвращалась в пустую квартиру, заказывала еду на вынос и смотрела в одну точку, пока не отключалась. Она стала призраком в своей собственной жизни.   …     Это был обычный зимний вечер. Карина разбирала бумаги, когда зазвонил телефон. Альфредо. Она улыбнулась, ожидая его обычного бурного монолога о пасте.   Альфредо (голос был чужим, надтреснутым, полным ужаса): Карина... Бамбина... Это Миен. Она... авария. Серьезная. Ей нужна операция... сложная. Ты... тебя тут нет. – Он разрыдался.   Мир Карины рухнул во второй раз за год. Но на этот раз это был не внутренний крах, а внешний удар, мобилизующий все силы. Холодная ясность накрыла ее.   Карина (голос стал стальным, каким бывал в критических ситуациях в больнице): Отец, дыши. Я вылетаю следующим рейсом. Скажи врачам, что я в пути. Пришли мне все снимки, все анализы. Сейчас же.   Она бросила трубку, и ее руки сами собой начали собирать вещи. Весь страх, вся депрессия, вся боль отступили перед лицом реальной угрозы сестре.   …   Полет был кошмаром. Каждый час в небе казался вечностью. Она сжимала подлокотники, и в голове проносились образы: Миен, маленькая, с бантиками... Миен, смеющаяся над ее сарказмом... Миен, лежащая в коме на больничной койке. «Если с ней что-то случится... я никогда себе этого не прощу. Я должна была быть там». Чувство вины душило ее сильнее, чем когда-либо.   В Сиэтле ее встретил промозглый зимний воздух. Он врезался в легкие, знакомый и чужой. Боль, которую она ощутила, была физической. Это был запах дома. И потерь.   Она заехала в отчий дом. Альфредо, осунувшийся и постаревший, молча обнял ее. Минсон стоял рядом, его лицо было маской спокойствия, но глаза выдавали ад. Она приняла быстрый душ, смывая с себя дорожную пыль и следы римской жизни. Надела то, что первое нашла в шкафу - старые черные джинсы и простой серый свитер. Никаких костюмов. Это была не работа. Это была семья.   …   По дороге в палату к Миен она проходила по знакомым коридорам. Каждый звук, каждый запах был ударом по памяти. Она шла по коридору, и ее шаги сами понесли ее туда, куда не следовало - мимо кабинета гинекологии. Она промелькнула мимо операционных и палат, как тень, сжав кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки Сердце бешено колотилось. И тогда она увидела его. Дверь. С табличкой «Д-р Мур».   Ноги на мгновение подкосились. Она почувствовала резкий, почти болезненный толчок в груди. Она заставила себя идти дальше, почти бегом, за угол, подальше от этого места, где жило ее разбитое сердце.   В это время Миранда как раз заканчивала обход. Она вышла в коридор, и ее нос уловил что-то. Слабый, едва уловимый шлейф. Сандал. Шоколад. И что-то новое, горькое - римская осень? Ее сердце пропустило удар. Она резко обернулась. И в самом его конце, заворачивая за угол, мелькнула фигура. Высокая, статная, с пучком вишневых волос. Всего на секунду фигура в сером свитере. Знакомый силуэт. Походка.   Миранда (прошептала, прислонившись к стене): Боже... Карина...   Это было так быстро, так нереально, что мозг отказывался верить. «Галлюцинация. От усталости. От тоски». Она с силой потерла глаза и медленно, как во сне, вернулась в ординаторскую. Но ее руки дрожали. Это был не призрак. Это был ее запах. Она была здесь.   «Показалось... – прошептала она себе, успокаивая. – Снова показалось. Схожу с ума». Она с силой тряхнула головой и вернулась к своим бумагам.    …   Карина добралась до палаты Миен. Девушка была без сознания, опутанная трубками и проводами. Лицо бледное, в синяках. Карина подошла, коснулась ее холодной руки и прижала лоб к поручню кровати. По спине пробежала дрожь.   Альфредо (тихо, сзади): Врачи говорят... шансы есть. Но операция на позвоночнике... очень рискованная. Минсон (стоя с другой стороны, положил руку на плечо Карины): Мы верим. И мы вместе. Я лично буд делать операцию   В этот момент в палату вошел хирург. Он поздоровался с родителями и перевел взгляд на Карину.   Хирург: Доктор Беллуччи-младшая? Я слышал о ваших работах. Рад, что вы здесь. Ваше мнение и поддержка будут неоценимы. Ваш папа блестяще провел первую операцию и проконсультировал нас по переломам   Карина кивнула, переходя в профессиональный режим. Она изучала снимки, задавала вопросы. И в этот самый момент, поднимая глаза, она увидела в проеме двери ее.   Миранда. Она зашла, чтобы проверить дренаж у соседней пациентки. Их взгляды встретились.   Воздух вырвался из легких Карины. Весь год, вся боль, все слезы - все это сжалось в один тихий, оглушительный взрыв в груди. Она смотрела на Миранду, и не могла оторваться, и не могла дышать.   Миранда замерла на месте, бледнея. Ее глаза, такие же зеленые и бездонные, как помнила Карина, были полны шока, неподдельной боли и... надежды? Она сжала планшет так, что пальцы побелели.   Никто из них не сказал ни слова. Просто смотрели друг на друга через палату, где лежала их возможное будущее - хрупкое, поврежденное, но живое. Как и их чувства.   Миранда(разбито): Значит не показалось….   ————на——-осколках———нас————