На осколках нас

Слова Миранды прозвучали не громко, но в тишине палаты, нарушаемой лишь монотонным пиком аппаратуры, они прозвучали как выстрел.   «Значит не показалось…»   Это была не констатация факта. Это был приговор, вынесенный сквозь сжатые зубы. В ее голосе не было ни удивления, ни слабости. Только ледяная, знакомая Карине ярость, смешанная с таким горьким разочарованием, что у Карины похолодело внутри.   Прежде чем Карина смогла что-то понять, Миранда резко развернулась. Не побежала. Она вышла. Быстро, четко, отточенными движениями, спина - прямая струна, плечи - напряжены. Дверь в палату не захлопнулась, она закрылась с тихим, вежливым щелчком, который был страшнее любого хлопка. Это был звук окончательного отчуждения.   Карина осталась стоять на месте, будто вкопанная. В ушах звенело. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.   Внутренний голос Карины: Беги. Догони ее. Объяснись дура!. Упади на колени, умоляй. Сделай что-нибудь, ты, трусливая стерва! Внутренний ответный голос: Нет. Ты здесь ради Миен. Только ради Миен. Ей ты не нужна. Ты сама все испортила. Она права. Не смей. Не смей делать вид, что ей сейчас не больнее, чем тебе. Прими это. Это твое наказание. Стой и смотри, как она снова от тебя уходит.   -Карина? - тихо позвал Минсон, наблюдавший за сценой с лицом, полным понимания и боли.   - Все в порядке, - голос Карины прозвучал чужим, плоским, как будто его пропустили через механический пресс. - Это не важно. Сейчас важна только Миен.   Она отвернулась от двери, за которой исчезла Миранда, и снова уставилась на сестру. Но теперь она уже не видела ни синяков, ни трубок. Перед глазами стояло одно: бледное, искаженное обидой и гневом лицо Миранды. Эти зеленые глаза, которые она год вспоминала и во сне, и наяву, горели на нее не страстью, а ненавистью.   Она сделала вид, что ей все равно. Сделала это так убедительно, что даже сама почти поверила. Она обсуждала с родителями и врачами детали операции, ее голос был собранным и профессиональным. Она уговорила Альфреда и Минсона уехать домой, пообещав позвонить при любых изменениях.   Карина (родителям, голос на удивление ровный, металлический): «Вас двоих я домой отправляю. Вы на ногах не держитесь. Я тут останусь». Альфредо (смотрит на нее с пониманием, он все видел): «Бамбина, может…» Карина (обрывает, не глядя): «Отец. Домой. Это не обсуждается».   - Ты уверена, что хочешь остаться одна? - спросил Минсон на прощание, его взгляд говорил: «Я знаю, что ты лжешь».   — Абсолютно, — солгала она во второй раз. — Мне нужно побыть с ней.   И вот она осталась одна. Ночь опустилась на больницу, приглушив дневную суету. В палате было тихо. Карина сидела в кресле у кровати, держа руку Миен. И притворялась.   Ночь стала для Карины самым изощренным видом пытки.   Она притворялась, что не прислушивается к каждому шороху за дверью в надежде услышать знакомые шаги. Притворялась, что не всматривается в темный квадрат двери в ожидании, что она откроется. Притворялась, что ее собственное сердце не разрывается на части от осознания: она была в сантиметрах от нее. И Карина снова позволила ей уйти.   Под утро, истощенная, она все же провалилась в короткий, тревожный сон.   И ей приснилось.   Ей снился запах. Не призрачный, а плотный, осязаемый. Морозный воздух, полынь и черный чай. Он обволакивал ее, как одеяло, и в нем тонул знакомый аромат дорогого парфюма с нотами розового перца и кедра. Их запахи смешались, как тогда, в коридоре, создавая тот самый опьяняющий, опасный и единственно желанный коктейль.   А потом она увидела глаза. Не гневные, не обиженные. Те самые — с зелеными молниями, с насмешкой, с умом, с той самой бездной, в которую она готова была свалиться. Во сне Миранда смотрела на нее без стены, без защиты. И улыбалась. Той самой редкой, настоящей улыбкой, которая заставляла все внутри Карины сжиматься от щемящего счастья.   Она потянулась к этому видению во сне, почувствовала под пальцами шелк медных волос…   И проснулась.   Резко, с одышкой. В палате был серый предрассветный свет. Рука Миен была все так же холодна в ее руке. А в ноздрях, обманчиво и жестоко, все еще витал шлейф полыни и чая. Фантом. След от сна. Пытка.   Она медленно опустила голову на край кровати и закрыла глаза. Притворяться стало невыносимо. Правда была в том, что ей было не все равно. Это было единственное, что имело значение в этой вселенной. И она, добровольно став изгнанником в Риме, теперь стала добровольным узником в этой палате, прикованная к месту долгом и отравленная воспоминаниями о той, что была так близко и так недостижима.   Она провела всю ночь, делая вид, что ей все равно. И к утру от этой маски не осталось ничего. Только сырая, ноющая боль, пахнущая полынью и несбывшимися снами.   ______l______O_____V_____E__________     С утра Карина, оторвав себя от кресла у постели Миен, решила навести порядок с документами и своим временным доступом в больнице. Она зашла в кабинет главврача, Джека Бишоп.   Джейк встретил ее не улыбкой, а теплым, серьезным взглядом человека, который многое понимает. — Карина, — он жестом пригласил ее сесть. —Честно говоря, я очень рад тебя видеть. И очень сожалею о причине твоего возвращения. Как Миен? — Стабильно, но критично, — коротко ответила Карина, опускаясь в кресло. — Спасибо, что разрешили мне быть здесь. — Глупости. Ты часть нашей команды, пусть и покинувшая нас. Все необходимое для тебя и твоей семьи — к твоим услугам. Он помолчал, изучая ее осунувшееся лицо. — И насчет... работы. Если захочешь отвлечься, помочь коллегам консультацией — твой кабинет свободен. Ординаторская и все остальное — тоже к твоим услугам. Считай это терапевтической занятостью.   Карина кивнула, чувствуя ком в горле. Эта профессиональная солидарность, это доверие были тем якорем, который она так берегла. — Спасибо, Джек. Это... многое для меня значит. _____________________________________   Флэшбэк   После того, как она вылетела из палаты Миен, Миранда не помнила, как оказалась в служебном лифте. Перед глазами стояло одно: Карина. Не призрак, не воспоминание, а живая, дышащая, с глазами, полными такой же боли и вины, что и у нее самой. Год ярости, слез и попыток забыть рухнул в одно мгновение.   В своей каморке-ординиторской она заперлась на ключ, прислонилась к двери и, наконец, позволила себе дрожать. Все тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Не из-за слабости. Из-за адреналина, выброшенного этим шоком.   Внутренний голос Миранды (яростно): Она здесь. Она осмелилась вернуться. После того письма. После того, как выжгла душу. Она просто стоит там, с своим проклятым красивым лицом, и смотрит, как будто ничего и не было! Другой голос (слабый, уставший): А что, собственно, было? Ты сама сказала, что она не нужна. Ты выставила ее за дверь. Ты…   Она сжала кулаки, чтобы они не тряслись. Самое страшное было не то, что она ее видела. Самое страшное было то, что помимо всей ярости, помимо жгучей обиды, в глубине души, в самом потаенном и незащищенном уголке, вспыхнул крошечный, предательский огонек. Огонек надежды. И это бесило ее больше всего.   Но потом начались дежурства. Сложные роды, экстренные операции. А в перерывах — предательские мысли. Она ловила себя на том, что ищет в толпе медсестер вишневые волосы, что вздрагивает от каждого знакомого смеха в коридоре. Она не спала два дня, и ее защита, ее ледяная броня, треснула под грузом усталости и этого невыносимого ожидания. _____________________________________   Балкон. Ночь   Они встретились там вечером следующего дня. Случайно. Или нет.   Карина вышла на их балкон — то самое место, где когда-то началась их странная война, чтобы глотнуть воздуху и попытаться выкурить свою первую за год сигарету. Дрожащими руками она пыталась прикурить, когда дверь за ее спиной снова открылась.   Миранда. С пачкой Lucky Strike в руке.   Они увидели друг друга одновременно. Замерли. Ни слова. Зажигалки чиркнули в тишине, освещая на секунду их лица: осунувшееся, уставшее — у Карины, бледное, с тщательно выстроенной стеной безразличия — у Миранды.   Они курили. Молча. Дым смешивался в холодном воздухе — горький табак Карины и ментол Миранды. Они смотрели на огни города, не глядя друг на друга, но каждая клеточка кожи ощущала присутствие другой. Это молчание было громче любого крика. В нем была вся боль года разлуки, все невысказанные вопросы и все понимание, что сейчас, в эту секунду, никакие слова не нужны. Они просто были. Вместе. Разделяя одно пространство, одну боль и одно невыносимое влечение.   Ординаторская. Утро.   Спустя сутки, проведенные в почти неподвижном дежурстве у постели сестры, Карина почувствовала, что сходит с ума. Ей нужен был кофе. Хотя бы иллюзия бодрости и контроля.   Ординаторская была почти пуста в этот предрассветный час. И почти сразу она увидела ее.   Миранда сидела за столом в дальнем углу, уткнувшись в экран планшета. Но она не читала. Она просто смотрела в одну точку, и вся ее поза кричала о предельном истощении. Темные круги под глазами были видны даже с расстояния. Волосы, обычно собранные в идеальное каре, сейчас были взлохмачены, как будто она постоянно проводила по ним рукой. Она не спала уже два дня — Карина узнала бы эти признаки истощения где угодно. Сначала — сложнейшие роды, которые требовали ювелирной работы, потом — экстренная операция, а теперь — ее, Карины, внезапное возвращение, добившее и без того уставшую психику.   Карина медленно подошла к кофемашине, чувствуя спиной ее присутствие. Она слышала ее тихое, ровное дыхание. Ощущала ее запах — теперь не фантомный, а настоящий, горький и холодный, как полынь после заморозков.   Она пыталась сделать себе эспрессо. Она совсем отвыкла от этой кофемашины. Рука не дрожала, к ее удивлению. И тогда, не оборачиваясь, она услышала тихие шаги. Миранда встала и подошла к кофемашине.   Они стояли плечом к плечу, не глядя друг на друга. Воздух трещал от напряжения. Миранда сделала себе кофе, ее движения были медленными, будто каждое требовало невероятных усилий.   И тогда это случилось.   Миранда, не глядя на нее, протянула ей  стаканчик с только что налитым черным кофе. Ее пальцы сжимали картонный стаканчик так, что он слегка промялся.   Голос у Миранды был глухой, безжизненный, выдохнутый из самой глубины усталости. В нем не было ни злобы, ни сарказма. Только простая, суровая констатация факта.   -Бери. Выглядишь ужасно. Миен нужна ты в здравом уме, а не в отключке.   Карина замерла на секунду, сердце ушло в пятки. Это не было примирением. Это было что-то большее. Это была... забота. Пусть и высказанная в единственно возможной для них обоих, ядовитой манере. Забота, рожденная из общего горя, из профессионального долга и из чего-то еще, что они оба боялись назвать.   Она медленно взяла стаканчик. Их пальцы коснулись. Мимолетное, почти невесомое прикосновение. Но оно обожгло Карину, как удар током. От него по всему телу побежали мурашки.   -Спасибо, - тихо выдохнула Карина, глядя на ее профиль. Она видела, как напряглась челюсть Миранды. - Я...   Она хотела сказать «я скучала». Хотела сказать «прости». Хотела сказать что-то, что разорвет эту ледяную стену.   Но Миранда резко обрезала ее, так и не поворачивая головы. Она уставилась на белую стену перед собой, словно пытаясь прожечь ее взглядом.   И вот теперь, в ординаторской, эта хрупкая, молчаливая связь дала первую трещину.   Голос Карины, тихий и надтреснутый, выдавший «Я…», стал последней каплей. Внутри нее что-то оборвалось. Стена дала трещину.   Миранда (резко обрывает, глядя в стену): Не надо. Ничего не надо говорить. Сейчас не время. Просто... будь тут. Для нее.   Пауза повисла между ними, тяжелая и густая. Карина смотрела на ее профиль, видя, как напряжены мышцы ее шеи, как бесконечно устали ее плечи. Она кивнула, готовая принять это перемирие, эту суровую милость.   И тогда Миранда тихо, почти шепотом, так, что Карина едва разобрала слова, добавила:   -…И меня.   Слова повисли в воздухе. Хрупкое, голое, сорвавшееся с губ без разрешения разума. Миранда сама, казалось, не поняла, что произнесла его вслух. Ее глаза расширились от ужаса. От страха, что она только что вручила Карине свое последнее, самое уязвимое место. От осознания, что это — чистая правда. Что она, сильная, колючая, независимая Миранда Мур, нуждается в ней. Здесь. Сейчас.   Стеклянная стена, которую она так выстраивала, дала трещину, и сквозь нее на мгновение выглянуло все ее незащищенное одиночество.   Миранда резко, почти грубо, отдернула руку, как будто стаканчик был раскаленным металлом. Развернулась и, почти не видя дороги от навернувшихся слез, выбежала из ординаторской. Не вышла — именно выбежала. Бежала по коридору, не обращая внимания на удивленные взгляды, пока не скрылась за углом, в безопасное, безлюдное место, где можно было, наконец, прислониться к холодной стене и дать волю дрожи, сотрясающей все ее тело.   Карина осталась стоять со стаканчиком кофе, тот, что протянула Миранда. Тот, что был знаком не только заботы, но и криком о помощи. Для нее.   Сердце Карины сжалось от боли — боли за эту сломанную, гордую женщину, что только что призналась в своей нужде и тут же ужаснулась этому. От страха — что теперь, обладая этим знанием, она снова все испортит. Но сквозь боль и страх пробивался тот самый, предательский и желанный росток.   Надежды.   Потому что «для меня» — это не «уходи». Это «останься». И это меняло абсолютно все.   ————на——-осколках———нас————