На осколках нас

Карина стояла, вжимая в пол подошвы ботинок, пытаясь заземлиться, пока в ушах звенело: «…И меня». Этот шёпот резал по живому, больнее любого крика. Она простояла так минут десять, может, больше, не в силах сдвинуться с места, пока знакомый спокойный голос не вывел её из ступора.   Минсон: Карина. Через час операция.     Она медленно обернулась. Он стоял в дверях, уже в хирургической шапочке, его лицо было спокойным, но в глазах читалась вся вселенская усталость папы и хирурга.   Карина: Папа… — ее голос сорвался. — Ты… Ты уверен? Ты сможешь? Это же твоя дочь.   Она смотрела на него, и в ее голове включился режим психотерапевта, отчаянная попытка взять под контроль хоть что-то. — Гиперопека и чувство вины могут повлиять на моторику. Эмоциональная вовлеченность…   Минсон (прервал ее, его голос был тихим, как сталь): Карина. Заткнись. Я не твой пациент. Я ее папа и лучший травматолог на Западном побережье. А ты сейчас — старшая дочь, которая должна держать себя в руках, а не читать мне лекции. Поняла?   Ее будто окатили ледяной водой. Он был прав. Она искала, за что зацепиться, чтобы не думать о другом.   Карина (кивнула, сглотнув ком): Да. Прости. Я… я просто…   Минсон (подошел и обнял дочь): Я знаю. Иди. Будь сильной. Для нее. И для себя. Я люблю тебя   Карина(разбито): и я тебя….   Он развернулся и ушёл в сторону операционной. А Карина осталась ждать. Часы растянулись в вечность   ______l______O_____V_____E__________   Пока шла операция, часы превратились в вечность. Карина вымоталась изнутри, и ее ноги сами понесли ее в единственное место, где она могла дышать, — на тот самый балкон. Она почти знала, кого там встретит.   Миранда уже стояла там, прислонившись к перилам. Сигарета в её пальцах предательски подрагивала. Карина молча встала рядом, достала свою. Зажигалка чиркнула. Первую затяжку сделали одновременно, будто синхронизируясь.   Миранда: «Забудь меня. Встреть какого-нибудь простого, доброго альфу», — вдруг прошипела Миранда, не глядя на неё. Голос её был густым от яда и давней боли. — Это было самое жестокое, что кто-либо говорил мне. Будто я… будто я какая-то проблема, которую нужно решить, переступив через себя. Будто моё счастье — это найти кого-то попроще. Схуев такие выводы, Беллучи?   Карина (не оправдываясь, глядя на город): Я знаю. Я сбежала. Я была трусом. Я думала, что ограждаю тебя от своего ебучего цирка с конями. А всего лишь… оградила от возможности сказать мне в лицо, что я конченная идиотка.   Миранда(делая глубокую затяжку и смотря на нее): Ты и есть идиотка, — отрезала Миранда, наконец повернув к ней голову. Её зелёные глаза горели холодным огнём. — Я бы никогда не сказала тебе, что ты мне не нужна. Я сказала, что мне не нужны твои ебучие игры. Понимаешь разницу, идиотина? Это не одно и то же! Ты даже слушать нормально не умела, сразу включила режим «все пропало, сбегаю в Италию, буду есть пасту и страдать пафосно».   Карина (повернулась к ней, и в ее глазах горел тот самый год отчаяния): Я научилась! Год. В этом долбаном Риме. Я научилась слушать тишину. Ту самую, в которой нет твоего ворчания, твоего ядовитого смеха, твоих уебанских комментариев по поводу моих татуировок. И это, поверь мне, было в тысячу раз хуже любых твоих оскорблений. Это была тишина на кладбище. Моего собственного сердца…   Миранда резко отвернулась, затягиваясь так, будто хотела отравиться этим дымом. Ее плечи напряглись.   Миранда: Нашла чему учиться. Могла бы просто остаться и послушать, что я говорю, а не то, что тебе говорит твоя больная голова.   Она поежилась от холода и вновь повернулась на Карину   Миранда: И что, по-твоему, сейчас? Ты приехала, поебала мне мозги своим внезапным появлением, и все, мы снова в игре? После этого письма? После этого… побега?   Карина: А что бы ты сказала? — Альфа рискнула посмотреть на неё прямо. — Если бы я не сбежала тогда, в ординаторской? Если бы осталась и… послушала?   Миранда затянулась, выпустила длинную струйку дыма.   Миранда: Сказала бы, что ты — высокомерная, невыносимая сука с поехавшей крышей. Но ты — моя сука. И я не собираюсь от тебя никуда бежать. Даже если ты доведёшь меня до белого каления.  Она бросила окурок и раздавила его каблуком с такой яростью, будто это было сердце Карины.  Миранда: Но ты лишила меня этого выбора. Просто сбежала, как последняя трусиха.   Карина: Да, блять, да!  голос Карины сорвался, в нём прорвалась вся накопленная боль.  Карина:  Я испугалась! Испугалась этой… этой ебаной силы между нами! Испугалась, что однажды ты посмотришь на меня и разочаруешься, как твои родители! И я предпочла сделать это первой! Устроила себе разочарование заранее! Довольна? Я — трусиха. Я — идиотина. И я… — она замолчала, сжимая перила.   Миранда:  И ты что? Миранда стояла совсем близко, её запах был острее ножа.   Карина: И я хочу всё это исправить. Но не знаю как. И боюсь, что уже поздно. Я не прошу прощения. Я не предлагаю начать с чистого листа. Листы все в дерьме, и мы тоже. Но… — она сделала шаг ближе, ее запах смешался с запахом Миранды. — Но я здесь. И я не бегу. Пока. Даже если ты сейчас развернешься и уйдешь. Даже если скажешь, что ненавидишь меня. Я это заслужила. Я просто хочу, чтобы ты знала — я здесь.   Это не было примирением. Это было начало чего-то нового. Что-то сырое, болезненное, с открытыми нервами и старыми шрамами. Но, возможно, только так, разорвав старые раны и выпустив весь гной, можно было надеяться на то, что они когда-нибудь заживут.     _______l_____O____V_____E___________   Аэропорт Сиэтл-Такома был шумным, безликим адом. Карина стояла у терминала, сжимая ручку чемодана так, что костяшки побелели. Родители и Миен, уже на костылях, но сияющая, только что уехали, оставив её одну с билетом в один конец обратно в её стерильную римскую жизнь.   И вот оно пришло. Сообщение. Не от «Мура», а от «Мурр💕». Старый, давно забытый контакт из тех времён, когда всё только начиналось и было полно глупой, светлой надежды.   Мурр💕: (Голосовое сообщение, 5 секунд тишины, слышно только прерывистое дыхание) (Ещё одно, 3 секунды, слышен сдавленный вздох) Мурр💕: Снова убегаешь…. Очень по-взрослому, доктор Беллуччи. Приятного полёта. Контакт «Мурр💕» заблокировал вас   Сердце не упало в пятки. Оно просто остановилось. Это был не гнев. Это была тихая, леденящая констатация. Прощание. Навсегда. И этот дурацкий, старый контакт с сердечком был последним гвоздем в крышку гроба.   Карина посмотрела на свой чемодан. На билет в руке. На бесконечный поток людей, спешащих куда-то. И задала себе единственный вопрос, который имел значение: «А нахуй мне это всё?   Мысль была настолько ясной, что не оставляла места для сомнений. Она развернулась и почти побежала, расталкивая толпу. Чемодан с её идеально сложенными вещами остался стоять посреди зала вылета, как памятник трусости. Она выскочила на улицу, вскочила в первую попавшуюся жёлтую машину, выпалила адрес больницы и сунула водителю все наличные, что были в кармане.   — Гони. Быстрее. Лети как угорелый, я оплачу все штрафы!   Дорога была сплошным адом. Она не дышала, сжимая телефон в потной ладони, мысленно умоляя светофоры, других водителей, саму вселенную — просто успеть   Она не думала. Она просто мчалась, чувствуя, как стены её римского бункера рушатся с оглушительным грохотом. Её Aston Martin остался в гараже у отца. И сейчас это казалось самым правильным символом. Она оставляла всё. Свой побег. Свою защиту. Всё.   Такси резко остановилось у главного входа. Карина, не благодаря водителя, выпрыгнула и помчалась по знакомым коридорам. Медсестры, видя её бледное, искаженное решимостью лицо, шарахались в стороны. Она неслась, как торнадо, сметая на своём пути призраков прошлого.   Она влетела в отделение гинекологии, подбежала к кабинету Миранды и, не дав себе секунды на раздумье, распахнула дверь.   Миранда сидела за столом, ведя приём. Перед ней был испуганный интерн с бумагами. Увидев Карину, он остолбенел. А когда голову подняла Миранда… её глаза, эти зеленые бездны, в которых плескалась боль и усталость, расширились от шока.   — Выйди, — это прозвучало не как просьба, а как приказ, от которого у интерна задрожали колени. Он пулей вылетел, прикрыв за собой дверь.   Миранда медленно подняла на неё взгляд. Её лицо было маской ледяного спокойствия, но в зрачках бушевал ураган.   — Что ты здесь забыла, Беллуччи? Рейс, кажется, уже…   Перебив ее, Карина сделала это. То, чего не делала никогда и ни перед кем. Её ноги подкосились, и она с глухим стуком упала на колени прямо на холодный линолеум. Она опустила голову, словно ожидая казни.   — Я… блять… — её голос срывался, дрожал. —  Я не лечу, — выдохнула она, глядя снизу вверх в эти бесконечно дорогие зелёные глаза. — Чёрт возьми, я не лечу, Миранда. Я… блять, я не могу. Я конченная идиотка. Тупое, трусливое, самовлюблённое чудовище. Я не лечусь.   Миранда застыла, ручка выскользнула из её пальцев.   — Я сбежала тогда, потому что испугалась, что ты увидишь, какой я… сломанный механизм внутри. Я испугалась, что моя любовь будет для тебя клеткой, как для той омеги когда-то. — Карина подняла на неё взгляд, и по её щекам текли слёзы, но она не пыталась их смахнуть. — А знаешь, что я поняла, стоя в том ебучем аэропорту? Что я не хочу быть взрослой. Не хочу быть правильной. Хочу быть твоей идиоткой. Хочу твоих колкостей, твоего яда, твоих зелёных глаз, которые сводят меня с ума. Я хочу, чтобы ты кричала на меня, ненавидела меня, но, чёрт возьми, только не отпускала.   Миранда смотрела на неё, не двигаясь. Её грудь тяжело вздымалась.   — Встань, — тихо сказала она. — Ты выглядишь жалко.   — Нет! — Карина почти крикнула, её голос сорвался. — Я не встану, пока ты не выслушаешь до конца. Говорю как психотерапевт. Да, я сбежала. Я испугалась, что моя любовь тебя уничтожит. Но знаешь что? Уезжать — вот что уничтожает. Эта пустота… она съедала меня заживо. Я пыталась забыть тебя с какой-то там архитекторшей, но, блять, её глаза были не того оттенка зелёного! Я чуть не разбила зеркало в ресторане, потому что в нём не отражалось твоё ехидное лицо!   Она пыталась шутить, вставлять свои коронные саркастичные заметки, но получалось только жалко и надрывно.   — Рим… он пахнет пылью и одиночеством. А здесь… здесь пахнет тобой. И даже если этот запах будет последним, что я почую перед смертью, это будет лучший конец, чем все мои идеальные, стерильные римские дни, сложенные в кучу.   Она говорила быстро, захлёбываясь, смешивая мат с отчаянной искренностью.   — Я была неправа. Я была настолько чертовски неправа, что это уже смешно. Ты не «простая омега», которую нужно оградить. Ты — ураган. Ты — плазма. Ты — единственный человек, который может выдержать мой сарказм и ответить мне тем же. И я… я люблю тебя. Настолько, что аж тошнит. Настолько, что готова валяться в ногах у всего персонала больницы, лишь бы ты дала мне ещё один шанс.   Миранда медленно поднялась из-за стола. Её лицо было мокрым от слёз. Она подошла и опустилась перед Кариной на колени, зеркально повторяя её позу. Она взяла её лицо в свои руки. Ладони были прохладными, а пальцы дрожали.   — Дура, — прошептала Миранда, её голос был хриплым от слёз. — Я… я сказала тебе уйти. Прости меня … прошу…Я орала, что ты мне не нужна. И это была главная в моей жизни ложь…А сама я… сама год ходила по этим коридорам и везде видела тебя. В каждой вишневой волосинке, в каждом дурацком саркастичном замечании коллег. Я ненавидела тебя каждую секунду. И… и ждала. Как последняя дура.   Она прижала лоб ко лбу Карины, закрывая глаза.   — Я люблю тебя. Вот, блять, сказала. Люблю твой едкий рот, твои дурацкие татуировки, твой кофе, который воняет сдохшей совестью. Люблю ту херню, что у тебя в голове. И да, я буду орать на тебя. И ты будешь орать на меня. И мы, наверное, будем регулярно пытаться друг друга придушить. Но… — она сделала глубокий, прерывистый вдох, — …но ты не имеешь права снова сбегать. Потому что я… я не переживу этого ещё раз. Ты мне нужна. Я люблю тебя. И это бесит меня до чёртиков. Это неудобно, больно и совершенно иррационально.   — Значит, мы друг для друга — идеальное наказание, — Карина хрипло рассмеялась сквозь слёзы.   — И награда, — поправила её Миранда, стирая большим пальцем её слезу. — Не уезжай.   — Я никуда не еду. Я уже позвонила в Рим и всё отменила. Водитель такси, наверное, уже вызвал копов.   Карина улыбнулась сквозь слёзы, с облегчением.   — Значит, договор? Остаёмся вместе, чтобы сделать жизнь друг друга невыносимой? — Ага, — Миранда вытерла ей слёзы большими пальцами, её улыбка была кривой, но настоящей. — Пока смерть не разлучит нас. Или пока мы не убьём друг друга в порыве страсти. Что наступит раньше. — Бьюсь на второе, — хмыкнула Карина.   Миранда фыркнула, и это был самый прекрасный звук на свете.   — Идиотка.   — Твоя идиотка.   Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось. Это не был поцелуй. Это было нечто большее — причастие. Две сломленные, гордые, язвительные и безумно любящие души, нашедшие друг в друге и причастие, и пристань, и вечный вызов.   — Ладно, — выдохнула Миранда, её губы дрогнули в улыбке. — Теперь встань. А то проходящие подумают, что я принимаю у тебя исповедь.   — А разве нет? — Карина наконец поднялась, потянув за собой Миранду.   — Нет. Это просто начало очередного пиздеца. Но теперь — нашего общего.   Их смех смешался с рыданиями. Они стояли посреди кабинета, прижавшись лбами друг к другу — две сильные, сломанные, невыносимые женщины, которые наконец-то нашли в себе силы не сбежать, а упасть на колени. Не в знак капитуляции. А в знак начала. Начала чего-то нового, страшного, болезненного и безумно прекрасного.   Их путь был усыпан осколками. Но теперь они учились ходить по ним вместе.   ————на——-осколках———нас————