На осколках нас

Они не сговаривались. Просто... не разошлись. После того, как слёзы высохли, а смех отзвучал, наступила тишина. Но на этот раз — не напряженная, а умиротворяющая, как после грозы. Миранда села обратно в своё кресло, а Карина опустилась на диван для пациентов, поджав под себя ноги, словно она была тут всегда.   И они начали говорить. Сначала осторожно, обходя острые углы. О работе. О новых протоколах. О безумных случаях. Потом смелее. О том, что Карина так и не смогла завести в Риме ни одного нормального растения, а Миранда призналась, что её кот тайно спал на белом халате Карины, который та забыла.   — Он, блять, предатель, — усмехнулась Миранда. — Чувствует запах шоколада и сходит с ума. — Ну, я не осуждаю, — парировала Карина. — У него хороший вкус.   В какой-то момент по внутренней связи позвали Миранду к пациентке. Та встала, и Карина, не задумываясь, подошла к её столу.   — Ладно, иди, режь и кромсай, я тут поковыряюсь в твоей кипе бумаг. Надо же оправдать моё незаконное проникновение в твой кабинет.   И она помогала. Заполняла документацию своим размашистым, уверенным почерком, пока Миранда вела приём. Когда та вернулась, Карина, не глядя, протянула ей стопку готовых бланков.   — Держи. В следующий раз научись писать разборчиво, Мур. У тебя почерк как у моего кота, когда он на лакмусовой бумажке сидит.   Миранда только покачала головой, но в уголках её губ играла улыбка.   Позже пришла молодая, напуганная роженица. Миранда говорила с ней сухо и профессионально, и та сжималась всё сильнее. И тогда Карина, отложив планшет, подошла к ним.   — Не слушайте вы её, — сказала она пациентке, кивая на Миранду. — Она просто пытается скрыть, что внутри у неё целый завод по производству розовых пони и единорогов. Смотрите. — Карина показала на свою татуировку с пионами. — Видите этого жука? Его нарисовала девочка, которая боялась темноты. А теперь он её охраняет. Вот и ваш малыш будет вашим личным жуком-защитником. Только покрупнее. И, возможно, более крикливым.   Роженица рассмеялась, напряжение ушло. Миранда посмотрела на Карину — не с раздражением, а с чем-то тёплым и удивленным. — Беллуччи, заткнись, я тебя сейчас выгоню, — сказала она беззлобно. — Ты пугаешь моих пациентов своими психоделическими бреднями. — Лжёшь, ты меня любишь и жить без меня не можешь, — парировала Карина. — Пациентка уже не боится. Правда? Видишь? А все говорят — психиатрия бесполезна в гинекологии.   День тянулся, переливаясь красками за окном из ярко-голубого в золотой, а затем в глубокий синий. Они говорили. Обо всём. О том, как Миранда втайне от всех смотрела дурацкие романтические комедии про врачей. О том, как Карина в Риме пыталась готовить корейские блюда по папиным рецептам и чуть не спалила кухню лофта. Они шутили, подкалывали друг друга, и каждый саркастичный выпад был теперь не стрелой, а скорее... формой флирта. Прикосновением.   И вот, ближе к вечеру, когда последний пациент ушёл, а в кабинете остались только они и тихий гул больницы, наступила та самая пауза. Они стояли у окна, глядя на зажигающиеся огни Сиэтла. Плечи почти соприкасались.   — Значит, так и будем? — тихо спросила Карина, глядя на отражение Миранды в тёмном стекле. — Вечно ругаться, как два маньяка-неудачника? — А что, есть другие варианты? — Миранда повернулась к ней. Её лицо было в тени, но глаза светились, как два изумруда в сумерках. — Ну, я слышала, некоторые целуются в таких случаях, — Карина сделала глоток из стаканчика с водой, пытаясь сохранить небрежность, но голос выдал лёгкую дрожь. — Но это, наверное, слишком банально для нас.   Миранда медленно вытащила у неё стаканчик из рук и поставила на стол.   — Банально, — согласилась она, делая шаг вперёд. — И клишировано. И абсолютно непрофессионально.   Она была так близко, что Карина чувствовала её дыхание. Запах полыни, чая и чего-то неуловимо сладкого, чего раньше не замечала.   — Но мы же всегда нарушаем правила, — прошептала Карина, уже не шутя, глядя в её глаза.   Их губы встретились.   Это был не нежный, пробный поцелуй. Это было падение. Это было землетрясение. Это было как выдохнуть после года, проведённого под водой. Год боли, гнева, тоски и отчаяния — всё это выплеснулось в этом одном прикосновении.   Карина вцепилась в плечи Миранды, притягивая её ближе, чувствуя, как ее собственные ноги подкашиваются. Миранда ответила с той же яростью, её пальцы впились в вишневые волосы Карины, срывая резинку. Пахло слезами, кофе, их смешанными духами и чем-то абсолютно новым — надеждой.   Они разомкнулись, чтобы перевести дух, лоб в лоб, тяжело дыша.   — Блять, — выдохнула Карина, её голос был хриплым. — Я, кажется, сейчас кончу от одного этого. — Заткнись, идиотина, — прошептала Миранда, но её губы растянулись в самой настоящей, счастливой, дурацкой улыбке. И она поцеловала её снова. Уже медленнее, глубже, исследуя, запоминая.   Этот поцелуй был не концом истории. Он был обещанием. Обещанием ссор и примирений, язвительных шуток за завтраком и тихих вечеров, когда не нужно будет говорить ни слова. Обещанием будущего. Не идеального, не простого, но их. Их Настоящего.   И когда они наконец разошлись, держась за руки, как два подростка, в кабинете пахло уже не больницей и одиночеством. Он пах любовью. Сложной, колючей, пахнущей полынью и шоколадом, и безумно, до слёз, желанной.   _____________________________________   Карина стояла перед знакомой дверью с табличкой «Д-р Сара Джексон, детский эндокринолог». Чувство лёгкого сюрреализма не отпускало её с самого утра. На ней был её старый, почти ритуальный комплект — чёрные брюки, шёлковая рубашка, а поверх — свежевыстиранный голубой халат с её именем. Она сделала глубокий вдох и распахнула дверь.   Сара сидела за столом, уткнувшись в монитор, и что-то бормотала про гормоны роста. На столе, как всегда, царил творческий хаос из бумаг, пар детских игрушек и кружки с надписью «Хороший эндокринолог ищет не сахар в крови, а повод для тортика».   — Можно? — спросила Карина   — Да, да, входите, — машинально ответила Сара, не отрываясь от экрана.   Прошло секунды три. Затем Сара медленно, очень медленно подняла голову. Её глаза встретились с Кариной. Она проморгалась. Один раз. Два. Затем с силой протёрла глаза кулаками, словно пытаясь стереть галлюцинацию. Потом потрогала свой собственный лоб, проверяя температуру.   — Нет, — прошептала она. — Не может быть.   Она схватила телефон, лихорадочно пролистала контакты и нажала на вызов «Кари💥».   В кармане халата Карины зазвонил телефон. Она, не сводя с Сары насмешливого взгляда, медленно поднесла его к уху.   — Алло, — сказала она в трубку своим низким, узнаваемым голосом.   Из телефона Сары и одновременно из уст самой Карины донесся её же голос, полный сарказма: — Кари, ты же в Италии, блять? У меня глюки? Я что, переработалась до видений?   Карина усмехнулась, её глаза сузились от удовольствия. — Да, Сар, я в Италии. Я всего лишь твоя фантазия, порождённая хроническим недосыпом и переизбытком французских круассанов. Что ты курила в Париже, гений? Какой-то особый сыр с плесенью?   Сара издала звук, нечто среднее между воплем, смехом и рыданием. Она вскочила из-за стола, с такой силой опрокинув кресло, что оно с грохотом покатилось назад, и буквально бросилась на Карину, вцепившись в неё в мертвой хватке.   — Чёртова сука! — она кричала ей в плечо, тряся её. — БЕЗУМНАЯ, ЕБАНАЯ СУКА! ТЫ СЮДА ВЕРНУЛАСЬ И ДАЖЕ НЕ ПОЗВОНИЛА?! Я ТЕБЯ УБЬЮ! Я ТЕБЯ ВВЕДУ В ИНСУЛИНОВУЮ КОМУ И ПОЛОЖУ В СВОЁ ОТДЕЛЕНИЕ!   Карина, хохоча, обняла ее в ответ, чувствуя, как комок подступает к горлу. Бог ты мой, как она скучала по этому.   — Сар, дыши, а то щас сознание потеряешь, а я не помню, как делается непрямой массаж сердца.   — Пошла ты! — фыркнула Сара, отстраняясь, но не отпуская ее плеч. Ее глаза блестели.   Сара оторвалась от неё, держа за плечи, и принялась разглядывать её с ног до головы. — Боже, ты выглядишь... ужасно. На тебе лицо. Настоящее, живое лицо, а не то каменное изделие, что уехало в Рим. И халат! Ты... ты снова здесь? Насовсем?   — Насовсем, — Карина кивнула, её улыбка стала мягче. — Миен. Авария. Сложный перелом. Папа оперировал. Всё хорошо теперь, но... я осталась.   — Миен... — лицо Сары вытянулось. — Боже, Кари, я так сожалею... Я бы примчалась, но я была на этой ёбаной конференции во Франции, меня там чуть не съели заживо за доклад о диабете...   — Знаю, знаю, — Карина махнула рукой. — Я читала твои истеричные вотермарки в три часа ночи. «Кари, они заставляют меня есть улиток! Спаси меня!» Классика.   Она опустилась на диван для пациентов, скинув туфли и поджав под себя ноги с таким видом, будто не уходила отсюда ни на день. Сара подняла кресло и плюхнулась напротив, всё ещё не веря своим глазам.   — Так, — Сара ткнула в неё пальцем. — Начинай рассказывать. Всё. С самого начала. Пропустишь хоть одну сплетню — засуну тебе в кабинет всех диабетиков с их вечными «а можно мне сладенького?».   И они заговорили. Взахлёб, перебивая друг друга. Карина рассказывала про римскую клинику («Стерильно, пахнет деньгами и понтами, хоть вешайся»), про свою попытку встроиться в местное общество («Одна альфа-кардиолог пыталась научить меня готовить пасту. Я чуть не спалила её кухню и сказала, что у неё латентные гомосексуальные наклонности к тесту. Она меня возненавидела»).   Сара, в свою очередь, вывалила на неё все больничные сплетни за полтора года. —Олли из неонатологии переспал с новым фельдшером из скорой, а тот оказался мужем нашей главной медсестры из терапии... — БЛЯТЬ! — Карина закатила глаза с таким драматизмом, будто это была трагедия шекспировских масштабов. — Ну и дурдом. Я всего полтора года пропустила, а здесь уже сериал «Игра престолов» в белых халатах.   — Ага, — Сара злорадно ухмыльнулась. — И главная интрига — вернётся ли когда-нибудь наша вишневая королева сарказма, чтобы навести порядок в своём королевстве. И, судя по всему, — она обвела Карину жестом, — ОНА ТАКИ ВЕРНУЛАСЬ!    — Кажется, да, — Карина усмехнулась, и в её глазах блеснул тот самый, знакомый Саре, опасный огонёк.   — Так… стоп. А что с работой? Ты тут… надолго?   Карина сделала паузу, и по ее лицу пробежала тень.   — Да. Насовсем. Вернулась в «Пульс». Вчера подписала контракт.   Наступила секунда оглушительной тишины. А затем лицо Сары озарилось такой маниакальной, радостной улыбкой, что стало почти страшно.   — Ты… ты шутишь? — прошептала она. — Нет.   Сара медленно поднялась с дивана, ее глаза горели.   — Значит… — она начала, и ее голос зазвенел. — Значит, все возвращается на круги своя? Наши совместные дежурства? Наши утренние кофе с обсуждением всех идиотов в больнице? Наши дикие споры с Намджуном на летучках?   Карина встала рядом, скрестив руки на груди, и ее улыбка стала зеркальным отражением улыбки Сары — хищной и довольной. — Похоже на то.   — Значит, ты снова здесь. В «Пульсе». Детский психиатр-психотерапевт. — Она сделала паузу для драматического эффекта. — ПУЛЬСУ, БЛЯТЬ, ПИЗДА!   Она вскочила и сделала маленький победный танец. — ЕБУЧИЙ ХОРОВОД ИЗ ИДИОТОВ И САМОДОВОЛЬНЫХ КОНСЕРВАТОРОВ ТЕПЕРЬ ПОЛУЧИТ ПО ПОЛНОЙ! КОРОЛЕВА ЯЗВИТЕЛЬНЫХ ЗАМЕЧАНИЙ ВЕРНУЛАСЬ НА ТРОН! МЫ СНОВА БУДЕМ ИХ КОШМАРИТЬ! ЕХУУУУ!!!   Карина смотрела на её пляски, смеясь до слёз. Это было именно то, чего ей так не хватало. Эта абсолютная, безудержная, почти детская радость. Эта уверенность в том, что тебя ждали. Что твоё возвращение — это праздник.   — Успокойся, солнышко в образе садиста, — сказала она, всё ещё смеясь. — А то щас кто-нибудь зайдёт, подумает, что у тебя инсулиновый шок, и вызовет реанимацию.   — Пусть вызывают! — Сара рухнула обратно в кресло, сияя. — Я так счастлива, что готова вылить весь запас глюкометров в унитаз! Боже, Кари... — её голос вдруг стал серьёзным. — Я так по тебе скучала, саркастичная стерва. Здесь без тебя было... слишком тихо. Слишком нормально.   — Знаю, — Карина улыбнулась, и в её улыбке была вся благодарность вселенной за эту дружбу. — Я тоже. Оказалось, что хаос — это не так уж и плохо. Особенно когда ты делишь его с кем-то.   Они сидели и смотрели друг на друга — две подруги, разлука которых только доказала, что некоторые связи не рвутся ни на каком расстоянии. И в воздухе витало предвкушение. Предвкушение новых скандалов, новых сплетен, новых битв с больничным начальством и новых вечеров с кофе и матом. Потому что команда «Плохой полицейский / Хороший полицейский» снова была в сборе. И «Пульсу», действительно, не поздоровилось.   _____________________________________   Идиллия длилась ровно три недели. Три недели тихих ужинов, совместных дежурств, подьебов Майи и Сары, поцелуев в пустых ординаторских и смеха, который наконец-то звучал искренне. Они как будто пытались нагнать упущенное время.   Идиллию разбил звонок. Не телефонный, а стук в дверь лофта Карины глубокой ночью. Они с недавних пор стали оставаться друг у друга ночевать. Чаще всего именно Мур оставалась у своей любимой. Миранда, дремавшая у Карины на груди, вздрогнула от звонкаи села на кровати, глаза сразу стали настороженными, дикими. Карина, хмурясь, накинула халат и пошла открывать.   За дверью никого не было. Лишь на идеально чистом полу лежал глянцевый конверт из плотной, дорогой бумаги. Без адреса. Только имя: «Д-р Мур».   Холодная волна страха прокатилась по Карине. Она подняла конверт и вернулась в спальню. Миранда, увидев его, побледнела так, что веснушки на ее лице стали похожи на рассыпанный кофе.   — Не открывай, — хрипло сказала Карина, сжимая конверт. — Выбросим. Сейчас же.   Но Миранда уже протянула руку. Ее пальцы дрожали. Она вскрыла конверт. Внутри не было письма. Там была распечатка. Статья из итальянского медицинского журнала с фотографией Карины. Рядом — увеличенное, нелестное фото ее татуировок, сделанное, похоже, скрытой камерой. И поверх всего — текст, отпечатанный крупным, безжалостным шрифтом:   «Достойный выбор, Миранда. Поздравляю. Теперь ты окончательно опустилась до уровня уличной шлюхи. Надеюсь, ее психоделические бредни стоят разорванных связей с семьей. Мать.»   Миранда не закричала. Она издала звук, похожий на предсмертный хрип. Листок выпал из ее пальцев. Она отшатнулась от Карины, как от огня, обхватив себя за плечи.   — Нет... — прошептала она. — Нет, нет, нет...   — Миранда, дыши, — Карина сделала шаг к ней, но та отпрянула еще дальше.   — Ты не понимаешь! — голос Миранды сорвался на истерический визг. В ее глазах был чистый, животный ужас. — Она не остановится! Она будет копаться в твоей жизни, в твоей работе! Она уничтожит тебя! Ради забавы! Ради того, чтобы доказать свою власть!   Она начала метаться по комнате, задыхаясь.   — Я не могу... Я не переживу этого снова. Видеть, как кто-то... как ты... страдаешь из-за меня. Из-за моего выбора. Из-за моего проклятого имени!   — Послушай меня, — голос Карины был тихим, но стальным. Она поймала Миранду за запястья, заставив ее остановиться. — Она не может меня уничтожить. Я пережила депрессию, попытку суицида и твой адский характер. После этого ее манипуляции — как укус комара.   Главные два слова повисли в воздухе. Карина поняла свою ошибку, но было поздно.   Миранда замерла. Ее широко раскрытые глаза медленно, с невыносимым ужасом, перевели взгляд с листка на лицо Карины.   — Попытку... чего? — ее голос был беззвучным шепотом.   Карина закрыла глаза. Черт. Черт. Черт. — Миранда... это не сейчас... — КАКУЮ НАХУЙ ПОПЫТКУ СУИЦИДА?! — закричала Миранда, вырываясь. Ее лицо исказилось новой, свежей болью, смешавшейся со старым страхом. — Ты... ты пыталась...? КОГДА? В Риме? Из-за меня? Боже... я чуть не... я чуть не стала причиной...   Она снова отпрянула, на этот раз с таким отвращением к самой себе, что Карину бросило в холодный пот.   — Вот видишь! — истерично закричала Миранда. — Видишь, что я делаю с людьми! Я довожу их до такого! Лучше... лучше сейчас. Лучше мы... прекратим это. Пока я не... не убила тебя по-настоящему! Уйди от меня, Карина! УЙДИ!   Карина не отпустила ее. Вместо этого она резко потянула ее к себе, зажав в объятиях, не давая вырваться, несмотря на отчаянные попытки.   — Нет, — сказала она прямо в ее волосы, ее голос дрожал, но был непоколебим. — Ты не избавишься от меня так легко. Ты хочешь разойтись? Хочешь защитить меня? Хорошо. Но сначала пройди один сеанс психотерапии. Как пациент. Прямо здесь, прямо сейчас. И если после него ты все еще захочешь, чтобы я ушла — я развернусь и уйду. И больше никогда не побеспокою тебя. Договорились?   Миранда, вся напряженная и трепещущая, бессильно кивнула, зарывшись лицом в ее плечо. Она была сломлена вдребезги.   Карина подвела ее к дивану, усадила, накрыла пледом, словно она была ее маленькой, напуганной пациенткой. Она села напротив, на кофейный столик, взяв ее холодные руки в свои.   — Сеанс начат, — тихо сказала Карина. Ее голос изменился, стал профессиональным, но не лишенным тепла. — Миранда. Ты сказала: «Я чуть не стала причиной». Это твое убеждение или диагноз, который тебе поставили?   — Это правда! — выдохнула Миранда, не глядя на нее. — Ты же сказала... попытка... из-за меня...   — Я сказала «попытка суицида». Я не сказала «из-за тебя». Ты, блять, гинеколог, а не телепат. Не приписывай мне мотивы, — отрезала Карина, но голос ее был мягким. — Давай по порядку. Да, была попытка. В Риме. Через год после моего отъезда. И да, ты была частью той боли. Но знаешь, что стало последней каплей? Не ты. А осознание, что я самовольно, как последняя дура, приняла решение за нас обоих и сбежала. Что я разрушила единственное светлое и настоящее, что у меня было, своими же руками. Это была боль от моей собственной трусости, Миранда. Не от тебя. От того, что я потеряла тебя по своей же ебаной глупости.   Миранда слушала, затаив дыхание.   — А знаешь, что меня спасло? — Карина улыбнулась кривой, печальной улыбкой. — Звонок от моего папы. Потому что семья — это не те, кто пытается тебя контролировать и ломать. Семья — это те, кто звонит без причины в три часа ночи, потому что почувствовал, что что-то не так. Как, например, я сейчас чувствую, что с тобой творится пиздец. И я не собираюсь вешать на тебя ярлык «причины моего суицида». Потому что ты — причина моего желания жить. Поняла, идиотка?   Миранда смотрела на нее, и в ее глазах медленно, сквозь толщу слез и страха, пробивалось понимание.   — Но... моя мать... — прошептала она.   — А, твоя мать, — Карина фыркнула. — Знаешь, как мы, психиатры, называем таких людей? «Токсичные личности с нарциссическим расстройством». И знаешь, какое у нас для них лечение? Жесткие границы и полное игнорирование. Мы не идем у них на поводу. Мы не позволяем им управлять нашей жизнью. Потому что они, как раковая опухоль, — если их кормить, они только растут.   Она наклонилась ближе, заставляя Миранду посмотреть на себя.   — Ты боишься, что она уничтожит меня? — Карина улыбнулась своей самой опасной, язвительной улыбкой. — Бамбина, я выросла с итальянским альфой, который орет как на пожаре, и корейским омегой, который может вогнать в землю одним взглядом. Я заведующая отделением, где каждый день имею дело с манипуляциями, истериками и угрозами. Твоя мать с ее пассивно-агрессивными записочками — это не угроза. Это — разминка. Как семечки пощелкать блять. Плевать, что она думает о моих татуировках. Они — часть меня. Как и ты.   Карина отпустила ее руки и мягко положила ладони ей на щеки, стирая слезы большими пальцами.   — Ты не ядовитое дерево, Миранда. Тебя годами травили ядом. И ты начала верить, что это твое естественное состояние. Но это не так. Ты — выжившая. И ты заслуживаешь того, чтобы кто-то наконец встал на твою сторону. Несмотря ни на что. Даже если ты сама будешь меня отталкивать. Даже если твой собственный страх будет кричать мне «уйди».   Карина смотрела ей прямо в глаза, и ее собственные глаза блестели от слез.   — Я не уйду. Потому что я люблю тебя. Не вопреки твоим шрамам и твоим демонам, а вместе с ними. Они — часть тебя. А я... я хочу все части. Целую, сломанную, колючую, невыносимую тебя. И если твоя мать снова посмеет прислать тебе какую-то хуйню, мы с тобой вместе посмеемся над этим, порвем ее в клочья и выбросим в урну, где ей и место.   Миранда смотрела на нее, и в ее взгляде медленно, преодолевая ужас, боль и годы промывки мозгов, пробивалось новое чувство. Не надежда даже. Сила. Сила от того, что ты не один.   — Но... я так тебя обидела... я сказала... и это…чуть не стала причиной... — ее голос снова предательски дрогнул.   — Заткнись, Муррр— ласково, сквозь слезы, прошептала Карина. — Я уже все простила. Еще до того, как ты это сказала. Потому что вижу, что за этим стоит. Не злость. А страх. А со страхом мы, психотерапевты, работаем. Долго и упорно.   И тогда Миранда рухнула. Не в истерике, а в тихом, сокрушительном, очищающем рыдании. Она прижалась к Карине, вцепившись в ее халат, и плакала. Плакала за всю свою одинокую жизнь. За всю боль, которую ей причинили. За весь страх, который она носила в себе. И за ту чудовищную тяжесть, которую она только что с себя сбросила.   Карина просто держала ее. Крепко. Не говоря ни слова. Просто позволяя ей плакать. Она была ее якорем в этом шторме. Ее психотерапевтом. Евой, которая вытащила ее из рая иллюзий в суровую, но настоящую реальность. Ее любовью.   Когда рыдания стихли, Миранда подняла заплаканное, разгоряченное лицо. Она посмотрела на разорванный листок на полу, потом на Карину.   — Ладно, — прошептала она хрипло. — Но если она начнет копаться в твоей семье... — Тогда мы позовем моего отца, — Карина ухмыльнулась. — И он устроит ей такую итальянскую сцену, что она побежит прятаться в своем особняке. Договорились?   Миранда слабо хмыкнула сквозь слезы и прижалась к ней снова. Впервые за долгие годы ее броня не просто треснула. Она растворилась, потому что в ней больше не было нужды. Ее место заняли другие, более надежные руки   ————на——-осколках———нас————