На осколках нас

Они сидели в кабинете Миранды, заваленном бумагами. Карина, развалившись на стуле для пациентов, с насмешкой комментировала новый бюрократический циркуляр от администрации, а Миранда, пряча улыбку, делала вид, что полностью поглощена написанием истории болезни.   — В общем, если кратко, — подвела итог Карина, — они предлагают нам лечить бумажку, а не пациентов. Гениально. Надо было на психфаке на курсы по каллиграфии ходить, а не по психиатрии.   — Заткнись, Беллуччи, — беззлобно бросила Миранда, — а то я тебя сейчас этим циркуляром прибью к стене.   В этот момент дверь с тревожным скрипом распахнулась. На пороге стояла бледная медсестра.   — Доктор Мур, срочно в операционную! Привезли с ДТП, омега на 38-й неделе, массивное кровотечение, предлежание плаценты!   Все насмешки разом слетели с лица Миранды. Ее взгляд стал острым, собранным, в ее позе читалась готовность к бою. Она была как лезвие скальпеля.   — Иду, — ее голос прозвучал стально. Она встала, на ходу накидывая стерильный халат. Подойдя к Карине, она на секунду задержалась, быстро, почти по-птичьи, чмокнула ее в лоб. — Не уходи.   И вылетела из кабинета, как торнадо.   Карина осталась сидеть, и привычная маска сарказма медленно сползла с ее лица. Она знала этот взгляд. Взгляд хирурга, идущего на войну, где ставка — жизнь. Она провела рукой по лбу, где еще горело прикосновение губ Миранды, и принялась ждать.   …   Прошло два часа. Дверь в кабинет открылась так тихо, что Карина сначала не заметила. Миранда стояла на пороге. Ее хирургический халат был снят, но на розовой тунике проступали темные, почти черные пятна засохшей крови. Лицо было серым, маской отрешенной усталости. Она не плакала. Она просто стояла, глядя в пустоту.   — Мира? — тихо позвала Карина, поднимаясь.   Миранда медленно перевела на нее взгляд, словно с трудом фокусируясь. — Потеряли, — выдохнула она, и голос ее был пустым, безжизненным. — Не успели… отслойка… всё залило… Спасти не смогли.   И тогда ее ноги подкосились. Она не упала, она просто рухнула вперед, и Карина успела поймать ее в объятия. Миранда не рыдала. Она вся дрожала, прижавшись лицом к ее шее, и издавала тихие, надрывные звуки, словно задыхалась. Ее пальцы впились в спину Карины, цепляясь за нее как за якорь.   Карина не говорила ни слова. Она просто держала ее. Крепко. Одной рукой обнимая за плечи, другой гладя ее по волосам, чувствуя, как та мелко вибрирует, как перегретый мотор.   — Дыши, — наконец прошептала она ей в ухо. — Просто дыши, любимая. Я с тобой.   — Ребенок… — прошептала Миранда, — девочка… выжила. Но она… она никогда не увидит свою мать. Из-за меня.   — Не смей, — Карина мягко, но твердо отстранила ее, чтобы посмотреть в глаза. — Не смей так говорить. Ты сделала все, что могла. Ты боролась до конца. Иногда… иногда медицина бессильна. Как бы цинично это ни звучало.   Она провела большими пальцами по ее мокрым щекам. — Ты думаешь, у меня по-другому? В моем отделении смерть — частый гость. Дети, которым уже не помочь… которые сами решают свести счеты с жизнью. И каждый раз… каждый раз я думаю, а что если бы я нашла нужные слова? Сделала бы что-то иначе? Это профессиональная травма всех, кто работает на передовой. Мы не боги, Мира. Мы всего лишь люди, которые пытаются отодвинуть неизбежное.   Миранда слушала, и ее дыхание понемногу выравнивалось. Эти слова не были пустым утешением. Они были правдой, которую она, залитая горем и чувством вины, забыла.   — Я знаю, — хрипло выдохнула она. — Просто… черт, просто больно. — Знаю, — Карина прижала ее лоб к своему. — Это и есть цена нашей работы. Мы пропускаем их боль через себя. Но мы не должны позволить ей сломать нас. Иначе мы не сможем помочь следующим.   Они просидели так еще с полчаса, пока дрожь не утихла окончательно.   …   Вечер в лофте Карины был другим. Тихим, исцеляющим. Карина не пыталась развеселить Миранду. Она просто была рядом.   — Ладно, — наконец сказала Карина, вставая с дивана и протягивая ей руку. — Хватит киснуть. Иди сюда. Буду учить тебя готовить настоящую пасту а ля болоньезе. А то ты ешь одни салаты, как какая-то птичка.   Миранда с недоверием посмотрела на ее руку, но позволила себя поднять.   На кухне Карина превратилась в итальянского диктатора. Почти Бенито Муссолини . Она вручила Миранде нож и луковицу.   — Так, а теперь, моя маленькая ассистентка, лук надо порезать мелко-мелко. Senza lacrime!! — командовала она, уже сама начиная нарезать панчетту. (С итл. Без слез!)   — «Сэнца лаччимэ», — скептически передразнила ее Миранда, старательно орудуя ножом. — У меня от твоего тона уже слезы наворачиваются. Хватит пиздеть на своем итальянском!   — Zitto e taglia!— парировала Карина, подходя к ней сзади и поправляя захват ножа в ее руке. Ее дыхание щекотало шею Миранды. — Вот так. Видишь? И не отрубила же себе палец. Молодец. (С итл. Заткнись и режь!)   Она продолжала болтать, щебетать и командовать исключительно на итальянском, перемежая с английским матом. «No, no, così!», «Боже, да это же проще, чем отличить истерику от панической атаки!» (С итл. «Нет, нет, вот так!)   И самое удивительное — это работало. Сосредоточившись на простых, почти механических действиях — нарезке, помешивании соуса, — Миранда понемногу возвращалась к жизни. Напряжение уходило из плеч, а на смену пустоте в глазах приходила легкая досада на придирки Карины.   Когда паста, наконец, оказалась в тарелках, и они сели за стол, Миранда взяла ее за руку.   — Спасибо, — тихо сказала она. — За все. За то, что была там. И за… это.   Карина улыбнулась, ее карие глаза смягчились. — Prego, amore mio. — прощебетала Карина и сразу получила подзатыльник   — Я сколько просила говорить со мной на одном языке! — надулась Миранда на смеющуюся Карину и поцеловала ее в место удара    Они ели пасту, и в лофте пахло чесноком, сыром пекорино и чем-то неуловимо домашним, теплым и безопасным. Боль еще не ушла. Она останется шрамом. Но сейчас, в этой тишине, наполненной пониманием, она была переносимой. Потому что они несли ее вместе. Как и все в их жизни — от скандалов на кухне до тихих ужинов после тяжелого дня. Вместе.   ____l____o____v____e_________________   Недели после той тяжелой ночи были наполнены хрупким, но глубоким покоем. Они научились молча поддерживать друг друга после тяжелых дней. Карина почти перестала шутить про «ебучий характер» Миранды, в свою очередь, все реже цеплялась к ней с ревностью. Именно в этой тишине и доверии Карина и приняла решение. Кольцо — простое, элегантное, с небольшим сапфиром, окруженным бриллиантами, — уже лежало в ее ящике с носками. Она планировала все до мелочей.   Она не знала, что за каждым ее шагом следят.   Это началось с безобидного, на первый взгляд, сообщения. Миранда проверяла почту на своем рабочем планшете, и в служебную рассылку вклинилось письмо с незнакомого адреса. Тема: «Для вашего сведения».   Внутри не было текста. Только фотографии. Качественные, снятые длиннофокусным объективом.   Карина, выходящая из кондитерской с маленькой коробочкой любимых пирожных Миранды.   Карина, стоящая у витрины ювелирного магазина, ее лицо было сосредоточенным.   Карина, сидящая в своей машине на парковке, она смотрела на какой-то маленький синий бархатный футляр, и на ее лице была смесь страха и надежды.   И последнее. Самое страшное…Карина, у себя в лофте стоит у окна и курит с котом на руках. В глубине виден силуэт Миранды.    Следом пришло второе письмо. Всего одна строчка.   «Твоя «возлюбленная» явно готовит какой-то сюрприз. Похоже, она наивно полагает, что у вас есть будущее. Разрушь ее иллюзии, пока я не сделала это сама. Не заставляй меня вмешиваться. Мать.»   Ледышка провалилась в самое нутро Миранды. Не гнев. Не обида. Чистый, животный, парализующий ужас. Она не знала, что именно планирует Карина, но фотографии говорили сами за себя. Что-то важное. Что-то, что навсегда свяжет их. И мать увидела в этом не любовь, а вызов. И объявила войну.   …   Карина застала ее в кабинете. Миранда стояла у окна, вся напряженная, как струна, сжимая свой телефон так, что пальцы побелели.   — Il mio Murr? Что случилось? — голос Карины был полон тревоги.   Миранда обернулась. В ее глазах не было слез. Только пустота и лед, под которым клокотал ужас.   — Она знает, — тихо сказала Миранда. — Она следит за тобой.   Карина замерла. — Что? Кто?   — Мать! — ее голос сорвался, став пронзительным и громким. Она схватила планшет и швырнула его на стол. — СМОТРИ! Она везде! Она везде, Карина! В кондитерской, у ювелира, у НАС дома! Что ты задумала? Какой еще сюрприз? Неважно! Она уже там была!   Карина посмотрела на снимки, и ее лицо постепенно застыло в маске холодной ярости. — Хорошо. Это война. Я готова. Мы справимся. Вместе.   — НЕТ! — крик Миранды прозвучал как выстрел, полный такого отчаяния, что Карину отбросило назад. — НЕТ, КАРИНА! ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ!   Она подошла вплотную, ее глаза горели лихорадочным блеском.   — Ты думаешь, это просто «испортить репутацию»? Она УНИЧТОЖИТ тебя! Юридически! Финансово! Морально! У нее связи везде! В лицензионном комитете, в судах, в СМИ! Она найдет способ аннулировать твою лицензию! Она накопает какую-нибудь грязь, сфабрикует дело о непрофессионализме, о растлении малолетних, я не знаю! Она может подставить тебя под уголовную статью! Ты представляешь, что будет с твоими родителями? С их бизнесом? Она дотронется и до них! Ради забавы! Чтобы доказать, что может! Ты думаешь они переживут это!? А я переживу такое предательство твоих прекрасных родителей?! Как я им в глаза потом смотреть буду!?   Слезы, наконец, хлынули из ее глаз, горячие и соленые.   — Я не переживу этого, Карина! Я не переживу, если из-за меня с тобой что-то случится! Если ты… — она задохнулась, схватившись за грудь. Пронзила сильнейшая психосоматическая боль, — …если ты исчезнешь, или сядешь, или… или тебя не станет! Потому что она на это способна! Ты для нее — пыль на пути к ее идеальной картинке семьи. А пыль стирают. Стирают нахуй!   Она упала на колени перед Кариной, не в мольбе, а в полном бессилии, схватив ее за руки.   — Поэтому мне надо уйти. Сегодня. Сейчас. Я вернусь к ним. Я стану той идеальной, послушной куклой, которой они хотят меня видеть. Я буду ходить на их дурацкие приемы, улыбаться их ублюдкам-партнерам. И она оставит тебя в покое. Это единственный способ… единственный способ защитить тебя. Поняла? Это не про нас. Это про то, чтобы ты была жива. Жива и свободна.   Ее голос стал шепотом, полным окончательной, беспросветной боли.   — Я люблю тебя. Очень сильно. Сильнее всего на свете. Я так счастлива с тобой. Именно поэтому я должна уйти. Прости меня. Прости за все Amore mio.   Сказала Миранда на ломанном итальянском последнюю фразу и ушла.   …   Особняк Муров встретил Миранду ледяным молчанием. Элеонора, сидя в кресле в гостиной, лишь кивнула, увидев ее с сумкой. Ричард Мур, ее отец, смотрел в окно, не оборачиваясь.   — Рада, что ты, наконец, одумалась, — голос Элеоноры был ровным, как поверхность озера перед бурей. — Хотя, конечно, жаль, что потребовалось… вмешательство.   Миранда не ответила. Она поднялась в свою старую комнату — стерильную, белую, без единой личной вещи — заперлась и рыдала. Она рыдала несколько дней, пока у нее не кончились силы. Она рыдала в подушку, чтобы не слышали, а по ночам лежала, уставившись в потолок, чувствуя, как ее сердце превращается в комок льда.   За ужином Элеонора, намазывая масло на хлеб, сказала безразличным тоном: — Кстати, о твоей… бывшей. Я слышала, она ушла в отпуск. Очень длительный. Наверное, сложно привыкнуть к одиночеству после такого шумного соседства. Хотя, думаю, этой шлюхе не привыкать быть одной.    Ричард фыркнул. — О чем говорить? Опустилась до уровня какого-то татуированного циркача. Хорошо, что ты вовремя одумалась, дочка. Представляю, что бы о нас говорили в обществе.   Каждое слово было иглой, вонзающейся в незажившую рану. Миранда молча смотрела в тарелку, сжимая нож так, что ее пальцы белели. Она не могла защитить Карину. Она могла только молчать. И это молчание было хуже любой боли.   …   Лофт Карины оглох от тишины. Гардеробная, где совсем недавно висели яркие хирургические костюмы Миранды, была пуста. В ванной не стояла зубная зе щетка лавандового цвета  и не лежали ее любимые розовые, персиковые, голубые туники. Исчезли уродливые, но такие любимые кроксы с разными забавными джибитсами. Пропал запах полыни и чая, вытесненный запахом пыли и тоски.   Карина сидела на полу в гостиной, обняв колени. Фенибут, ее кот, тыкался мордой в ее руку, мурлыкая что-то тревожное, пытаясь понять, почему его вторая хозяйка исчезла, а эта — превратилась в камень.   Дверь в лофт открылась без стука. На пороге стояла вся ее семья и друзья. Альфредо с огромным контейнером пасты, Минсон с медицинским чемоданчиком, Сара, Джин, Намджун, Алекс и Майя. У всех были серьезные, решительные лица.   — Бамбина, — Альфредо подошел первым, его громкий голос сейчас звучал непривычно тихо. Он сел рядом с ней на пол, не глядя на беспорядок. — Ты будешь есть. Сейчас же.   — Отец, я не могу, — ее голос был хриплым от бессонницы.   Тут встряла Сара:   — Мы не спрашиваем, Беллучи! Ты будешь есть. Я не буду лечить тебя от сахарного диабета и прочей хуйни!   — Не «не могу», — твердо сказал Минсон, открывая чемоданчик. — «Не хочу» — это не диагноз. У тебя другой диагноз . И ты это знаешь, как специалист. А мы тебя лечить будем. От всего. Но сначала ты поешь. — Он достал тонометр.   Сара плюхнулась с другой стороны. — Слушай, стерва, если ты думаешь, что можешь вот так взять и сдаться и мы позволим тебе сгнить заживо, то ты нас плохо знаешь. Мы тут все, блять, из-за тебя собрались, отменяя планы. Так что хватит ныть. Открывай рот. — Она зачерпнула ложку пасты и сунула ее Карине прямо в рот.   Та поперхнулась, но проглотила. Это было безвкусно, как песок.   — Она ушла, — тихо сказала Карина, глядя в пустоту. — Чтобы защитить меня. От своей ебаной семьи. — Дура, — просто сказала Майя, прислонившись к косяку. — А ты,  выходит, еще большая дура, что ее отпустила. — Я не отпускала! Она УШЛА! — И ты позволила? — вступил Намджун, скрестив руки. — Та Карина Беллуччи, что может одним взглядом заткнуть любого на летучке, просто так сдалась? Не верю.   — Она сказала, что иначе ее мать уничтожит меня! — крикнула Карина, и в ее голосе прорвалась вся боль. — Юридически! Может лицензию отобрать! Подставить!   В комнате на секунду воцарилась тишина.   — А, — сказал Алекс. — Ну, это серьезно. Но знаешь, что? У нас тут, — он обвел рукой всех присутствующих, — целая куча ебаных гениев. Врачи, юрист, бизнесмен. Мы — твоя армия. А эта старая карга — просто одна сука с деньгами.   Джин кивнул, его обычно веселое лицо было серьезным. — Она думает, что может играть грязно? Мы можем играть грязнее. У нас есть Эли. И у нас есть мы.   Карина смотрела на них — на своих друзей, на свою семью. На отца, который смотрел на нее с бесконечной болью, и на папу, который уже готовил успокоительное. И крошечная, слабая искорка чего-то, что было похоже на надежду, дрогнула в ее груди. Она была разбита. Уничтожена. Но она была не одна.   Она медленно кивнула и открыла рот для следующей ложки пасты. Это было начало. Не конца, а новой, самой тяжелой войны в ее жизни. ________на осколках нас_______________