На осколках нас

Идеи по возвращению Миранды сыпались, как из рога изобилия, но каждая упиралась в непробиваемую стену — юридическую машину и финансовую мощь Элеоноры Мур. Элайджа Коэн, их друг-юрист, который приехал по вызову Сары, хмурил брови, просчитывая варианты и находя в каждом изъян.   И вот, в гробовой тишине, Карина, сидевшая, сгорбившись, на своем диване, тихо произнесла в пол:   — А может… может, просто надо отпустить ее… Если это сделает ее безопаснее… Если это то, чего она хочет… может не надо никакой борьбы? Она ведь сама ушла…   Словно по сигналу, две фигуры синхронно сорвались с мест.   Сара подошла первой, ее лицо, обычно доброе, было искажено холодной яростью. Она резко схватила Карину за подбородок и сжала его так, что у Кари в глазах потемнело. Сара заставила посмотреть на себя.   — Ты сейчас серьезно? — ее голос был низким и опасным. — После всего, что вы прошли? После ее слез, ее страхов, после того, как она тебе, блять, доверилась впервые в жизни? Ты сейчас сядешь и СМИРИШЬСЯ? Пока ее там ломают и превращают в марионетку?   Не дав Карине ответить, вперед вышла Майя. Она не кричала. Она говорила тихо, но каждое слово било точно в цель, как скальпель.   — Ты знаешь, что с ней сейчас? — прошипела она. — Она в своей старой комнате, которая похожа на тюремную камеру. Она не ест. Не спит. Она просто лежит и смотрит в потолок. И ты хочешь ее «отпустить»? В это пекло? Ты, которая клялась ее защищать? Это и есть твоя защита? Сдать позиции без боя? Я доверила ее тебе, а ты ничего не делаешь! Борись, Беллучи!   Сара отпустила ее подбородок с таким отвращением, будто обожглась. — Я думала, ты боец, Беллуччи. Оказывается, ты просто тряпка. Удобная. Готовая спрятаться сразу же.   Это было больнее любого удара. Карина сжалась, чувствуя, как стыд и отчаяние сжигают её изнутри. Она не находила слов.   Алекс мягко, но настойчиво взял Сару и Майю за локти. — Ладно, тигры, успокойтесь. Она в шоке. Не надо добивать.   Один за другим, друзья стали расходиться, оставляя ее наедине с родителями. Воздух был густым от невысказанного разочарования.   …   Когда дверь закрылась за последним гостем, в лофте воцарилась тишина. Карина не двигалась.   Альфредо тяжело вздохнул, подошел и сел рядом, обняв ее за плечи. — Бамбина, — сказал он, и в его голосе не было упрека, только бесконечная боль. — Ты же не всерьез? Отпустить ту, кого любишь? Разве наша семья так делает? Мы держимся. Друг за друга. Зубцами. Когтями. Даже когда кажется, что сил нет.   Минсон молча подошел с другой стороны. Он не стал ее обнимать. Он взял ее руку и положил ее себе на ладонь, как когда-то, когда она была маленькой и приходила с разбитой коленкой. — Страх — плохой советчик, дочка, — тихо сказал он. — Он заставляет видеть только тупики. Но выход есть всегда. Просто его нужно искать. Вместе. Тебе ли не знать, самый лучший детский психотерапевт.   Мужчина улыбнулся и в этот момент дверь снова открылась, и на пороге появилась Миен, опираясь на костыль. Ее лицо было серьезным. — Кари, — сказала она без предисловий. — Если ты сейчас распустишь сопли и сдашься, я лично добью тебя этим костылем. Поняла? Ты — Карина Беллуччи. Ты не сдаешься.   И тогда что-то в Карине дрогнуло. Она посмотрела на них — на отца, готового на все, на папу, чье спокойствие было крепче стали, на сестру, которая, едва стоя на ногах, приехала ее поддержать.   Слезы, наконец, хлынули из ее глаз. Не тихие и горькие, а громкие, очищающие. — Я не знаю что делать! — рыдала она. — Я не хочу ее терять! Она моя жизнь, понимаете? Я не хочу…не хочу…не могу. Я люблю этого! Как бы я хотела все исправить….   — А кто сказал, что ты ее потеряла? — Альфредо потрепал ее по волосам. — Мы ее просто… временно одолжили. А теперь пора возвращать.   Он встал и потянул ее за руку. — А сейчас, мои дорогие девушки и любимый муж, мы будем готовить. Минсон, за рис! Миен, режь овощи! Карина, доставай пасту! И чтобы я больше не слышал ни слова про «отпустить»!   Кухня лофта наполнилась жизнью. Гремели кастрюли, пахло чесноком и имбирем. Минсон и Альфредо дурачились, как мальчишки — кореец пытался научить итальянца правильно резать морковь соломкой, а тот, в ответ, запевал на весь дом «O sole mio», хватая за талию то Карину, то Миен, закручивая их в импровизированном танце. Они говорили на ломаной смеси корейского, итальянского и английского, смеялись, спорили о рецепте. И в этом хаосе, в этой жизни, Карина понемногу возвращалась к себе. Ее семья стала ее живым щитом.   …   В это же время, в стерильной гостиной особняка Муров, Сара и Майя сидели напротив Миранды. Та была почти неузнаваема. Похудевшая, прозрачная, в безликом сером платье, которое на ней висело. Она постоянно теребила край рукава, ее взгляд был пустым. Девушки сразу после Карины приехали к Миранде. От них пахло Кариной и болью. От этого Мур вся сжималась. Прошло ведь всего два дня.   — Ну как ты? — тихо спросила Сара, подавая ей круассан, который та тут же отодвинула.   — Она… как она? — вместо ответа, прошептала Миранда, поднимая на них мокрые от слез глаза. — Скажите мне правду. Она… она уже двигается дальше? Ей же лучше без меня. Так?   Майя с силой шлепнула ладонью по столу, заставляя Миранду вздрогнуть. — Прекрати нести этот бред! Ей хуже некуда! Она превратилась в тень! Сидит в своем лофте и молчит! Фенибут ее утешить не может! Нихрена не спит и не ест, Миранда! Вообще ничего!   — Но она… жива? Ей ничего не угрожает?— в голосе Миранды была такая надежда и такой ужас, что у Сары сжалось сердце. — Пока что жива, — жестко сказала Сара. — Но ненадолго, если ты не одумаешься. Она уже говорила о том, чтобы «отпустить» тебя.    Миранда зажмурилась, как от удара. — Правильно… это правильно…   — НЕТ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, НЕПРАВИЛЬНО! — не выдержала Майя. — Вы обе сдали позиции без боя! Ты здесь в своей золотой клетке умираешь, а она там в своей пустой — тоже! И ты делаешь вид, что это «ради нее»! Какая ебучая благородная жертва!   — ЧТО Я МОГУ СДЕЛАТЬ? — крикнула Миранда, впервые за дни проявляя эмоции, кроме апатии. — ВЫ ВИДЕЛИ ФОТО! ОНИ ВЕЗДЕСУЩИЕ! ОНИ РАЗДАВЯТ ЕЕ!   — А мы просто забор с письками нарисованными? — парировала Сара. — Мы тут просто для красоты? У нас есть Эли, есть связи, есть мозги! Мы можем бороться! Но для этого нам нужна ТЫ! Живая, злая, ебучая Миранда Мур, а не эта… эта кукла!   Миранда смотрела на них, и в ее глазах шла борьба. Страх против любви. Отчаяние против надежды. Она снова опустила голову.   — Я не могу… Я не могу рисковать ею. Просто… передайте ей, что я… что я люблю ее. Всегда.   Сара и Майя переглянулись. Они сделали все, что могли. Они принесли правду. Теперь все зависело от Миранды. Они ушли, оставив ее в гробовой тишине особняка, с круассаном, который она так и не съела, и с выбором, который разрывал ее на части.   …   Дни в особняке Муров текли, как густой, черный сироп. Миранда официально уволилась из «Пульса» по электронной почте, даже не появившись там. Она не отвечала на звонки Майи и Сары. Ее мир сузился до размеров стерильной комнаты с белыми стенами, которые, казалось, сжимались с каждым днем.   Физическая боль была почти невыносимой. Ее омежья природа, наконец нашедшая свою альфу, теперь металась в клетке отчаяния. Это была не просто тоска. Это была физиологическая ломка. Каждой клеткой своего тела она чувствовала разрыв связи. У нее болели кости, ее тошнило по утрам, а по ночам она просыпалась в холодном поту от кошмаров, в которых Карину увозили в черном автомобиле с тонированными стеклами. Единственным утешением была украденная вещь — та самая темно-бордовая рубашка из шелка, которую Карина забыла у нее в день их первого настоящего разговора. Она пахла ею. Сладковатым шоколадом, горьким кофе и успокаивающим сандалом.   Миранда зарывалась лицом в ткань, вдыхая этот аромат, единственную ниточку, связывающую ее с реальностью, и тихо плакала, пока не засыпала истощенной, прижимая рубашку к груди, как ребенок плюшевого мишку.   Именно в таком состоянии ее и застала Элеонора Мур глубокой ночью. Дверь в комнату дочери открылась беззвучно. В щели лунного света, падавшего из окна, Элеонора увидела, как ее дочь, вся сжавшись в комок, прижимается к какому-то предмету одежды и судорожно вздрагивает во сне. И этот запах. Чужой, густой, животный, запах альфы, хоть и женщины,  который пропитал не только рубашку, но, казалось, и саму Миранду.   Элеонора замерла на пороге, ее лицо в полумраке исказилось от холодного, безмолвного бешенства. Это было не просто увлечение. Это была химическая, физиологическая зависимость. Эта… особа не просто испортила ее дочь морально. Она привязала ее к себе на уровне инстинктов, превратила в рабыню. Такой связи не разорвать простым давлением. От этой альфы нужно было избавиться. Кардинально.   Она тихо закрыла дверь и удалилась, ее ум уже работал над новым, более жестоким планом.   …   Утром атмосфера в столовой была ледяной. Миранда сидела, уставясь в тарелку с омлетом, который даже не притронулась. Она была еще бледнее, чем обычно, с синяками под глазами.   Элеонора вошла, ее каблуки отстукивали четкий ритм по мраморному полу. Она не села. Она подошла к Миранде и, без предупреждения, резко схватила ее за подбородок, заставляя поднять голову.   — Хватит этого цирка, — ее голос был тихим, но каждый звук входил, как лезвие в сердце. — Ты унижаешь себя и нас. Эта тварь воняет на тебе даже здесь, в моем доме. Ты вся пропахла ею, как дешевая шлюха.   Миранда попыталась вырваться, но хватка матери была стальной. И что-то в ней в тот момент надломилось. Два месяца боли, страха, одиночества и эта невыносимая физическая ломка вырвались наружу. Вместо того чтобы опустить глаза, она посмотрела матери прямо в лицо, и в ее зеленых глазах вспыхнули знакомые, любимые Кариной Молнии. Гордые, ядовитые.   — Она не тварь, — прошипела Миранда, ее голос дрожал от ярости и слабости. — Ее имя — Карина. И да, от меня пахнет ею. Потому что я ЛЕЖАЛА С НЕЙ. Я ПЕРЕСПАЛА С НЕЙ. Я отдалась ей ДОБРОВОЛЬНО. И это было прекрасно.   Она увидела, как глаза Элеоноры расширились от шока и неподдельной ярости. Никто никогда не говорил с ней так.   — Я не твоя собственность, мама. Мне почти тридцать лет, и я имею право решать, с кем мне делить постель! Я имею право ЛЮБИТЬ!   Элеонора отшатнулась, как от удара. Ее лицо побелело. Это было хуже, чем просто неповиновение. Это было признание в падении. Ее дочь, омега из семьи Мур, не просто связалась с отбросом, а отдалась ему.   — Ты… — Элеонора задыхалась. — Ты опозорила нашу фамилию. Ты опустилась до уровня подстилки для первого встречного альфа-отброса. Ты…   — Я СЧАСТЛИВА БЫЛА С НЕЙ! — крикнула Миранда, слезы наконец потекли по ее лицу, но это были слезы не слабости, а протеста. — С ней я чувствовала себя ЖИВОЙ! А здесь… здесь я просто вещь в вашей витрине!   Элеонора выпрямилась. Весь ее гнев ушел внутрь, заморозился, превратившись в нечто более страшное — в абсолютную, безжалостную решимость.   — Хорошо, — сказала она ледяным тоном. — Раз уж ты так привязана к этой…шлюхе, я позабочусь, чтобы эта привязанность разорвалась. Навсегда. Ты пожалеешь, что вообще родилась, чтобы говорить со мной таким тоном.   Она развернулась и вышла из столовой, оставив Миранду одну, дрожащую от адреналина и ужаса. Она выиграла эту маленькую битву, но в душе она знала — только что объявила тотальную войну. И ставкой в этой войне была жизнь Карины.    ________на осколках нас_______________