На осколках нас

День был серым и бесцветным, как и все последние дни в лофте Карины. Она механически мыла чашку, ее руки дрожали от слабости. Она почти не ела и не спала, существовала на автомате. Внешний мир перестал для нее существовать.   Внезапный, настойчивый звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Она медленно побрела открывать, не глядя в глазок.   На пороге стояла Элеонора Мур. Безупречная в своем дорогом пальто, с холодным, безразличным выражением лица. Она окинула Карину взглядом с ног до головы — осунувшуюся, с огромными фиолетовыми синяками под глазами, в помятой футболке — и ее губы искривились в легкой гримасе отвращения.   — Впусти меня, Беллучи, — сказала она не приказным, а ровным тоном, не терпящим возражений.   Карина, не говоря ни слова, отошла в сторону, пропуская ее. Ей было все равно.   Элеонора прошла в гостиную, ее взгляд скользнул по безупречно чистому полу и прибранным поверхностям. Удивительно. Она ожидала увидеть хаос и грязь, соответствующие, по ее мнению, внутреннему миру этой женщины.   — Что вам от меня нужно? — хрипло, почти беззвучно, спросила Карина, останавливаясь посреди комнаты. Она не предлагала сесть. — Вы забрали у меня Миранду. Разрушили все. У вас все что надо было есть. Так что еще от меня хотите? Чтобы я окончательно сдохла? Я почти там.   Элеонора повернулась к ней. Ее глаза были пусты. — Я пришла посмотреть на ту, что превратила мою дочь непонятно во что. И я вижу — вы ничто. Жалкая пародия на альфу. Она там, в своем доме, медленно угасает. А вы здесь — ее жалкое отражение.   Что-то в Карине надорвалось. Год боли в Италии, надежд, планов, безумной любви и два месяца невыносимых страданий вырвался наружу в тихом, срывающемся монологе.   — Я была готова на все, — прошептала она, глядя куда-то мимо Элеоноры. — Вы не понимаете. Я хотела… я хотела сделать ее счастливой... Я изучала ее, как сложнейший, самый прекрасный случай в своей практике. Я знала, что ей нужен не просто партнер. Ей нужен тыл. Крепость. Кто-то, кто будет стоять за ее спиной, когда весь мир ополчится против нее. Я купила кольцо. — Она горько усмехнулась. — Глупо, да? Я, «уличная шлюха с татуировками», мечтала о семье. С ней. Я готова была бороться с вами, со всем миром, лишь бы она улыбалась. Я хотела засыпать и просыпаться с ней. Строить с ней жизнь. Настоящую жизнь. А не эту… показуху, в которой вы существуете.   Она медленно провела рукой по своему лицу, показывая на свою исхудавшую, изможденную фигуру, а затем жестом, полным бесконечной усталости, указала в сторону, где, как она знала, был особняк Муров.   — Но теперь этого не будет. Никогда. И посмотрите, во что вы превратили нас обеих. Вы убили в ней жизнь. А во мне… вы убили все. Она — зомби в золотой клетке. Я — ходячий труп в пустой квартире. Поздравляю. Вы добились своего.   Элеонора слушала это, и ее лицо не дрогнуло. Ни тени сожаления, ни понимания. Только холодное, растущее раздражение. — Ваши дешевые романтические фантазии меня не интересуют, — отрезала она. — Вы испортили ее. Привязали к себе, как животное. Она деградировала, опустилась до вашего уровня. Она… призналась мне. В том, что делила с вами постель. Моя дочь. С такой, как вы.   Она сделала шаг вперед, и ее глаза загорелись ледяным огнем. — Вы — ошибка. Грязь на безупречной репутации нашей семьи. Пятно на репутации моей дочери. Необразованная выскочка с синдромом спасителя и рисунками на коже, возомнившая себя достойной омеги из семьи Мур. Вы испортили ее, привязали к себе грязными инстинктами. И ошибки нужно исправлять. Стирать. Чтобы не осталось и напоминания.   И тогда она резким, отточенным движением достала из своей дизайнерской сумочки небольшой, но смертоносный пистолет и направила его на Карину.   Карина не отпрянула. Не вскрикнула. Она просто посмотрела на ствол, а затем перевела взгляд на лицо Элеоноры. И в ее глазах не было страха. Только бесконечное, всепоглощающее облегчение.   — Стреляйте, — тихо сказала она. — Пожалуйста. Наконец-то это все закончится.   Выстрел!   Он прозвучал глухо, оглушительно громко в тишине лофта. Пуля ударила Карину в живот, отбросив ее назад. Она с глухим стуком упала на пол, чувствуя, как жгучая, разрывающая боль расползается по всему телу. Она лежала, тяжело и хрипло дыша, слушая, как удаляющиеся каблуки Элеоноры щелкают по паркету, а затем хлопает дверь, глядя в белый потолок, и думала только одно: «Миранда… прости…»   …   В особняке Муров Элеонора, сняв пальто, с невозмутимым видом выпила бокал воды и  нашла мужа в кабинете. — Это сделано, — сказала она ровным голосом. — Я ездила к этой пигалице. И пристрелила ее. Как и следовало поступить с бешеной собакой. Стреляла как ты учил. Теперь у нас не будет проблем.   В династии Мур никому ничего не стоило убить человека. Выстрелил и с концами. Они не были итальянской мафией, но равнялись на нее и очень боялись.    Элеонора не заметила, как наверху, за перилами лестницы, замерла Миранда. Она не могла уснуть и вышла за водой. Эти слова, холодные и четкие, вонзились в нее, как нож. Сначала мозг отказался верить. Потом ледяная волна ужаса смыла все. Она стояла на полпути, ее лицо было белее мрамора, глаза — огромными от ужаса.   — Что… — ее голос был хриплым шепотом. — Что ты сделала?   Она медленно начала спускаться по лестнице, ее ноги были ватными.   Элеонора резко обернулась, на ее лице на секунду мелькнуло что-то похожее на панику, но тут же сменилось привычной маской высокомерия. — Миранда, успокойся. Это было необходимо. Она… — ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА?! — закричала Миранда, и это был крик полного, абсолютного отчаяния, разрывающий душу. Она не слушала оправданий. Она увидела все в глазах матери. Правду.   Сердце в груди готово было разорваться. Карина. Ее Карина. Лежит где-то одна, истекая кровью. Или уже…   Не думая, не помня себя, Миранда рванулась в прихожую, схватила со столика телефон и ключи от своей машины. Она выбежала на улицу, не помня о куртке и ботинках, на пронизывающем ветру. Завела машину и, трясущимися пальцами, набрала номер Сары.   — Сара… — ее голос был прерывистым от рыданий и ужаса. — Карина… лофт… мать… она выстрелила… она там одна… помоги…умоляю тебя…   …   Сара примчалась через десять минут, почувствовав неладное по истеричному звонку. Дверь в лофт была приоткрыта. Она ворвалась внутрь.   — КАРИНА!   Она увидела ее. Лежащую на полу в луже темной, почти черной крови. Лицо было белым, как мел, губы посинели. Но грудь еще слабо поднималась.   — Нет, нет, нет, нет! — Сара, не теряя ни секунды, нажала кнопку быстрого набора скорой, крича в трубку адрес и «огнестрельное, массивная кровопотеря!». Затем она сорвала с себя халат, свернула его и с силой прижала к ране на животе Карины, пытаясь остановить кровь.   — Держись, стерва, держись, слышишь меня! — кричала она, чувствуя, как слезы душат ее. — Миранда уже в пути! Ты должна ее дождаться! Ты не имеешь права! Я тебе не разрешаю умирать! Ты слышишь меня!? Дура, держись!   Карина была в полубессознательном состоянии. Сквозь пелену боли и нарастающего холода она слышала голос Сары. Ее мысли были обрывочны, как клочки дыма. «Холодно…как же холодно… но это ничего…наконец-то тишина…Больше не будет этой боли. Не будет пустого лофта. Не будет мыслей о ней, страдающей там…бедный фенибутик…испугался наверное. Он же всегда боялся громких звуков»   …   В это время машина Миранды неслась по улицам Сиэтла, обгоняя все на своем пути. Она не помнила дороги. Она ехала на автопилоте отчаяния. Слезы заливали лицо, мешая видеть, но она не сбавила скорость.   «Жива. Должна быть жива. Я не переживу. Я не переживу, если она… Боже, только бы жива. Я все сделаю. Я буду бороться. Я убью ее, я убью мать, я сожгу этот проклятый дом, только бы она была жива. Карина, моя Карина, держись, я еду, я еду, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя…»   Миранда ворвалась в приемное отделение «Пульса», куда доставили Карину. Ее волосы были всклокочены, на лице застыли слезы, а с губ срывалось только одно слово, снова и снова: — Где она? Где она?   Ей указали на двери реанимации. Она прислонилась к холодной стене и медленно осела на пол, не в силах сделать ни шага. Весь ее мир, вся ее воля, вся ее ярость — все ушло в ту операционную, где сейчас боролись за жизнь женщины, которую она любила больше собственного дыхания. И виной всему была она. Ее семья. Ее трусость. И теперь цена этой трусости, возможно, была самой большой, какую только можно было заплатить.   Весь ее страх, вся гордость, все сомнения — все было сожжено в огне этого ужаса. Осталась только одна, пронзительная мысль, одно желание, одна молитва: «Живи».   ________на осколках нас_______________