На осколках нас

В приемной реанимации повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами Миранды и мерным пиком аппаратуры за дверью. Затем примчались Минсон и Альфредо. Лицо Альфредо было искажено ужасом, он схватил Сару за плечи:   — Где она? Моя Бамбина?! — В операционной, — тихо ответила Сара. — Намджун с ней.   Минсон не проронил ни слова. Он с Альфредо подошли к заплаканной Миранде, которая сидела, сжавшись в комок. Они не говорили ни слова. Минсон сел рядом, обняв ее за плечи, а Альфредо встал на колени перед ней, взял ее ледяные руки в свои и молча согревал их. Вскоре подтянулись остальные — Джин, Алекс, Майя. Все они смотрели на Миранду, но никто не бросал на Миранду осуждающих взглядов. Они видели, во что она превратилась — бледная, дрожащая тень в домашних штанах, топе и накинутом наскоро кардигане, на босу ногу, обутая в тапочки, с пустыми глазами, полными невыносимой вины. Ее отчаяние было красноречивее любых слов.   …   За дверями операционной Намджун вел свою войну. Его лицо, обычно невозмутимое, было искажено напряжением. — Аспиратор! Клипсы! Быстрее, черт возьми!   Пуля прошла навылет, но натворила бед. Селезенка была разорвана. Печень повреждена. Он работал быстро, точно, его руки были единственным барьером между Кариной и смертью.   И тогда на мониторе прямая линия. Пронзительный, неумолимый звук. — Остановка! — крикнул анестезиолог.   Намджун не закричал. Он взревел. Глубокий, животный рык, полный ярости и отчаяния. — ЧЕРТ! НЕТ!   Он отшвырнул инструменты и начал непрямой массаж сердца, считая вслух. Его мышцы напряглись от усилий. — Живи, Беллуччи, блять! Живи! Ты не имеешь права! Ты же боец, сука!   Минута. Две. Пот лил с него градом.   И…      Слабый, но уверенный ритм вернулся на монитор. Сердце забилось снова.   …   Двери операционной наконец открылись. На пороге появился Намджун. Он был бледен, его хирургический халат был промокшим от пота, а руки слегка дрожали. Он снял шапочку и провел рукой по лицу.   — Она жива, — его голос был хриплым от усталости. — Выжила. Черт возьми, она выжила.   Собравшиеся выдохнули с одним коллективным стоном облегчения.   — Была остановка сердца, — продолжил Намджун, глядя в пол, словно снова переживая тот момент. — Я… я матерился, как сапожник, и делал массаж. Четыре минуты. Четыре ебучих вечности. И она… она вернулась.   Он поднял на них взгляд. — Пуля прошла навылет через селезенку и задела левую долю печени. Селезенку пришлось удалить. Печень мы восстановили. Сейчас она в медикаментозной коме, чтобы дать телу восстановиться. Прогноз… осторожный, но есть надежда.   Миранда слушала, и по ее лицу текли беззвучные слезы. Она поднялась на ноги, ее тело будто обрело новый стержень — стержень ледяной, беспощадной решимости.   — Я посажу ее, — тихо, но очень четко сказала она. Никто не сомневался, о ком речь. — Я посажу эту суку к чертовой матери. Ей пизда!   Она повернулась и вышла из больницы, не оглядываясь. Ее следующей остановкой был офис Элайджи Коэна.   …   В кабинете юриста Миранда была спокойна и страшна в своей холодной ярости. Она рассказала Эли все. Про слежку, про шантаж, про выстрел. Она отдала ему свой телефон с письмами от матери.   — Я хочу, чтобы она получила максимальный срок, — сказала Миранда, ее голос был ровным. — Покушение на убийство. Шантаж. Вымогательство. Всё, что только можно. У меня есть деньги с моего личного счета. Бери всё, Элли, я согласна на все.   Элайджа, обычно невозмутимый, смотрел на нее с уважением и легкой жалостью. Он так же безумно переживал за Карину. — Это будет сложно. У нее хорошие адвокаты. — А у нас — правда, — отрезала Миранда. — И я не отступлю.   …   Затем она поехала домой. В особняк Муров.   Элеонора сидела в гостиной, притворяясь, что читает. Увидев дочь, она подняла голову. — Ну, что, успокоилась? Одумалась наконец-то? — ее голос дрогнул, выдавая нервозность.   Миранда остановилась посреди комнаты. И тогда ее спокойствие взорвалось.   — одумалась!? Успокоилась!? — ее голос дрожал от ярости. Она была готова убить свою родную мать и отца. — Ты человека застрелила! Ты всадила пулю в человека, которого я больше жизни люблю! Ты еще имеешь наглость спрашивать успокоилась ли я? Одумалась ли я!?   Прошипела Миранда, подходя к матери вплотную, ее глаза пылали.   — Я все это время боялась, что ты разрушишь ее карьеру, жизнь ее родителей! А ты взяла и просто попыталась отнять у нее ЖИЗНЬ! Ты думала, это привяжет меня к тебе? Это разорвало последние ниточки. Ты не мать. Ты — монстр. Холодная, расчетливая, меркантильная , нарциссичная убийца. И я отправлю тебя туда, где должны быть монстры. В клетку.    — Я делала это для тебя! — попыталась защититься Элеонора. — для меня!? — Миранда засмеялась, и этот звук был ужасен. — Ты сделала это ДЛЯ СЕБЯ! Для своей репутации! Для своего больного тщеславия! Ты сломала мне жизнь, когда я была ребенком, и ты пыталась добить ее сейчас! Всё кончено. Я ухожу. И я сделаю всё, чтобы ты ответила за содеянное.   Она развернулась и побежала наверх, в свою комнату. Она не собиралась брать много. Не брала платья и костюмы, купленные матерью. Только свои старые джинсы, футболки, свои дурацкие кроксы, хирургические костюмы, которые Карина так любила, несколько медицинских книг,  свои документы и сбережения. Она складывала все в сумку с методичной, яростной точностью. Она не просто уходила из дома. Она отрекалась от него. Навсегда.   …   Спустя месяцы вынужденной разлуки, страданий и попыток «защитить» Карину, она наконец поняла простую истину: она не может без нее. Никакая безопасность не стоила той пустоты, в которой она существовала.   Она поехала в лофт Карины. Используя свой ключ, она вошла внутрь.Он был пуст и пылен. В воздухе все еще витало слабое воспоминание о крови. Миранда упала на колени и, рыдая, снова и снова терла это место тряпкой, словно могла стереть и память, и боль.  Покормила Фенибута. Кот, этот черный паршивец, терся о ее ноги, громко мурлыча, скучая по своей второй хозяйке.    Миранда стала медленно раскладывать свои вещи по полочкам. Гардеробная медленно оживала. Розовые, персиковые, голубые хирургические костюмы снова заняли свое место рядом с черными костюмами Карины. Потом — свои дурацкие кроксы с джибитсами у входа. С каждым предметом лофт понемногу оживал, переставал быть стерильным склепом.   И тогда, открывая ящик комода в поисках места для носков, она наткнулась на маленькую бархатную коробочку. Сердце ее пропустило удар. Она медленно открыла ее.   Внутри лежало кольцо. Простое, элегантное, с сапфиром в окружении бриллиантов. То самое. Карина не вернула его. Она сохранила. Даже после всего — после ее ухода, после боли, после предательства.   Миранда сжала коробочку в ладони, прижала к груди и разрыдалась. Это были не тихие слезы, а глубокие, надрывные рыдания, в которых смешались вся боль двух месяцев разлуки, ужас от случившегося, горькое раскаяние и хрупкая, безумная надежда. Она сохранила. Значит, надежда была.   …   В это время в палате интенсивной терапии Карина находилась в медикаментозной коме. Рядом с ней, не отходя, сидели Минсон и Альфредо.   Минсон, всегда такой сдержанный, не мог сдержать слез. Он держал руку дочери и тихо говорил с ней на корейском, его голос дрожал: — Держись, моя девочка. Ты сильная. Ты всегда была самой сильной. Мы с тобой. Мы всегда с тобой. Мы тебя ждем любимая. Слышишь? Миен очень скучает. Мы очень скучаем. Все твои друзья скучают. Пациенты скучают…   Альфредо, его лицо было искажено гримасой ярости и горя. Он смотрел на бледное лицо дочери, опутанное трубками и проводами, и его тихий голос был полон стали: —Моя Бамбина… Прости, что не уберег… Я им отомщу, клянусь. Они заплатят за каждую твою слезу. Я обещаю тебе, Бамбина, — шептал он повторяя как мантру, сжимая кулаки. — Я обещаю, что эти уроды заплатят за то, что они с тобой сделали. Они не уйдут от ответа. Никто не имеет права так поступать с моим ребенком. Никто.   Они сидели так, двое сильных мужчин, сломленные болью за свою дочь, но объединенные одной целью — защитить ее и отомстить за причиненное зло. Они были ее скалой. И они не собирались сдвигаться с места.   А в пустом, но уже не таком безжизненном лофте, омега, которую Карина безмерно любила, ждала ее, сжимая в руке их общее будущее, которое чудом уцелело.   ________на осколках нас_______________