На осколках нас

Дни тянулись, сливаясь в одно серое, тревожное пятно. Все друзья и семья дежурили у палаты Карины по очереди, сменяя друг друга. Все, кроме одной.   Миранда не могла переступить порог больницы. Чувство вины и стыда было таким всепоглощающим, что она физически не могла заставить себя выйти из лофта. Она целыми днями лежала в их постели, вцепившись в подушку, которая все еще хранила слабый, угасающий запах Карины — кофе, шоколада и сандала. Она почти не ела, а ее слезы, казалось, уже высохли, оставив после себя лишь пустую, ноющую боль.   …   Ночью у постели Карины дежурила Сара. Она сидела, уставившись в монитор, показывающий ровную, слишком ровную линию жизненных показателей.   — Слушай меня, стерва, — тихо бормотала она, глядя на неподвижное лицо подруги. — Долго ты еще собираешься тут валяться? Всем уже надоели эти твои драмы. Просыпайся, а то в твоем кабинете уже паутину нашли, а тот стажер, на которого ты орала, теперь главный по бумажкам. Надоело уже за тебя отвечать на всех летучках. Намджун ведет себя прилично, это подозрительно. Просыпайся, а то вся больница без твоего сарказма совсем расслабилась.   И в этот момент монитор издал пронзительный, леденящий душу звук. Ровная линия сердечного ритма превратилась в хаотичную зигзагообразную черточку, а затем — в прямую.   Остановка сердца.   — НЕТ! КАРИНА НЕТ! — Сара вскочила так резко, что стул с грохотом отлетел назад. Она вылетела в коридор с криком: «КОД СИНИЙ, ПАЛАТА 407! НЕМЕДЛЕННО!»   В палату ворвалась реанимационная бригада. Началась суматоха — дефибриллятор, адреналин, команды, отрывистые и четкие. Сара, не думая, встала в изголовье и начала делать непрямой массаж сердца, в такт считая и вкладывая в каждое движение всю свою ярость, весь страх, всю свою любовь.   Она видела, как тело Карины судорожно подбрасывало на кровати от разрядов дефибриллятора.   — Давайте же, черт возьми! — кричал один из врачей, делая непрямой массаж сердца. — Беллуччи, соберись, блять!   — Разряд! Отойти!   Тело Карины снова дернулось. Монитор показывал ровную линию.   Сара, сквозь слезы и мат: — Карина, я тебя убью! Проснись, тварь ебучая! Ты не имеешь права так поступать!   — Еще разряд!   — Не смей, — хрипела она сквозь слезы, давя на грудь Карины. — Не смей, тварь такая! Я тебе не разрешаю! ДЕРЖИСЬ!   Минуты растянулись в вечность.     И вдруг… на мониторе появилась слабая, но неоспоримая кривая. Бип… бип… бип… Сердце завелось.   — Есть ритм! — крикнул один из врачей.   Команда, вымотанная, но довольная, стала расходиться. Сара отшатнулась к стене, вся дрожа, и медленно сползла на пол рядом с постелью лучшей подруги. Она закрыла лицо руками и разрыдалась, матеря свою лучшую подругу на чем свет стоял.   — Ебанная ты стерва, Карина… Ебанная, чтоб тебя… Я тебе сейчас все кости переломаю, как встанешь… — ее плечи тряслись от рыданий.   И в этот момент она почувствовала слабое, едва заметное движение. Она резко подняла голову, заплаканные глаза широко раскрылись.   На кровати Карина медленно повернула голову. Ее веки дрогнули и открылись.  Глаза были мутными, полными наркоза и боли, но в них теплилась та самая, знакомая искорка. И ее губы дрогнули в слабой, но безошибочно насмешливой улыбке.   Сара замерла, как в замедленной съемке. Потом сорвалась с места.   — БЛЯДЬ! ТЫ! ТЫ ОЧНУЛАСЬ! — она бросилась к кровати, смеясь и плача одновременно, и стала обнимать Карину, стараясь не задеть трубки. — Я ТЕБЯ УБЬЮ! Я ТЕБЯ САМА ДОБЬЮ, КОНЧЕННАЯ ДУРА! КАК ЖЕ ТЫ МЕНЯ НАПУГАЛА!   Она позвала врача, и после быстрого осмотра и разрешения, с дрожащими руками начала аккуратно снимать с Карины дыхательную трубку. Та кашлянула, ее лицо исказилось от неприятных ощущений.   — Сар… — ее голос был хриплым, едва слышным шепотом. — Что… за хуйня…   — МОЛЧИ! — заорала Сара, сияя сквозь слезы. — ТЫ МОЛЧИ И НЕ УМИРАЙ! Я СЕЙЧАС ВСЕМ ПОЗВОНЮ!   Она выскочила из палаты, схватила телефон и первым делом набрала Минсона.   Трубку подняли после второго гудка. Голос Минсона был сонным, но настороженным. — Сара? Что случилось? — Минсон, — Сара говорила быстро, захлебываясь от счастья. — У нее… была остановка. Остановка сердца!   На той стороне повисла мертвая тишина.   — Но мы ее завели! — выдохнула Сара. — Она очнулась! Она в сознании! Она… она уже матерится! Она вернулась!   Она услышала, как Минсон резко вдохнул, а затем его голос, сломанный от эмоций: — Я еду. Сейчас же.   …   Следующий звонок был Миранде. Сара слышала, как у той на том конце перехватило дыхание.   — Сара? — голос Миранды был безжизненным, как всегда в последнее время. — Слушай сюда, — Сара сделала паузу для драматизма. — У нее… только что случилась остановка сердца.   Она услышала, как Миранда на том конце резко, сдавленно вздохнула, словно ей воткнули нож в грудь. Пауза была оглушительной.   — Но мы ее завели, — продолжила Сара, и не смогла сдержать ухмылки. — Она очнулась. И, блять, уже строит из себя матерится и всех ненавидит.   Раздался оглушительный ГРОХОТ, как будто что-то тяжелое упало на пол, и тут же — громкий, душераздирающий мат: — АААА, БЛЯДЬ! ЧЕРТ! ВАШУ МАТЬ!   — Миранда? Ты жива? — испугалась Сара. — Я… я с кровати пизданулась! — донесся голос, полный боли, дикой радости и замешательства. — От неожиданности! Блядь, кажется, я сломала копчик нахуй, но мне похуй! Я еду! СЕЙЧАС ЖЕ ЕДУ!   …   Первой в палату, как и следовало ожидать, ворвалась Миранда. Она была босиком, в мятых домашних штанах и надетой на голое тело, той самой бордовой шелковой рубашке Карины, которая была на два размера больше. Она запыхалась, рыжие волосы были всклокочены, а в глазах — дикая смесь ужаса, надежды и любви.   Она подбежала к кровати и застыла, не в силах вымолвить слово, просто смотря на Карину, которая слабо улыбалась ей.   — Ты… — голос Миранды сорвался. — Ты идиотка. Конченная. Я тебя придушу сейчас…   — Пришла… — прошептала Карина, ее взгляд скользнул по босым ногам Миранды. — Босиком… Грипп… вообще-то…любимая….   Миранда фыркнула, и из ее глаз снова потекли слезы, но на этот раз — счастливые. Она осторожно взяла ее руку, сжатую в кулак, и разжала пальцы, вкладывая свои.   — Заткнись, — приказала она, но голос ее дрожал. — Ни слова. Ты будешь лежать и слушаться врачей. И не вздумай больше пугать меня так, а то лечить буду тебя я. Как в средневековье.   — Приказы… отдавать… — Карина медленно моргнула. — Это мое…хобби… Il mio mur (С итл. Моя мурр)   — Ага, вижу, как ты тут командуешь, — Миранда села на край кровати, не отпуская ее руку. — Лежишь, как бледная поганка, и строишь из себя героиню.   — Твоя… мамаша… — Карина сделала паузу, чтобы перевести дух. — Стреляет… херово… Скажи ей…пусть…попросит меня ее научить….   — Я ей уже всё сказала, — голос Миранды стал твердым. — И я ей еще скажу. В зале суда.   Карина слабо сжала ее пальцы. — Рубашка… моя… тебе… идет…   Миранда покраснела, но не стала отнекиваться. — Заткнись. Просто… молчи. И выздоравливай. Потому что я… — она наклонилась ближе и прошептала ей прямо в ухо, — …я тебя люблю. И я никуда не уйду. Больше никогда.   В этот момент в палату вошел Минсон. Он остановился, увидев дочь с открытыми глазами и Миранду на коленях рядом с ней. Его строгое лицо смягчилось. Он просто кивнул, подошел, проверил показания мониторов и молча положил руку на плечо Миранды, сжимая его в знак поддержки.   Карина закрыла глаза, и на ее лице застыла умиротворенная, настоящая улыбка. Она была разбита, ослаблена, но она была дома. Ее омега была здесь. Босая, в ее рубашке, вся в слезах и мате, но здесь. И это было единственное, что имело значение. Война была еще не окончена, но самое страшное — позади. Они снова были вместе.   Ее семья — вся ее безумная, разношерстная, любящая семья — были с ней. И пока они были вместе, они могли пережить все. Даже пулю, выпущенную матерью. Даже остановку сердца. Потому что их связывало нечто более прочное, чем кости и плоть. Нечто, что не могла разорвать никакая пуля.     ________на осколках нас_______________