На осколках нас

Возвращение из Кореи было как резкий переход из яркого, ароматного рая в серую реальность Сиэтла.  Прошло две недели. Одно утро. Карина, уже собравшись, поцеловала в макушку полусонную Миранду и скрылась за дверью, оставив в лофте лишь запах ее духов и кофе.   Тишину нарушила внезапная волна тошноты. Миранда отмахнулась, списав на акклиматизацию или ту самую острую лапшу с кимчи. Но внутренний голос, тот самый, что отличает хорошего врача от блестящего, настойчиво шептал другое. С трясущимися руками она нашла в аптечке тест. Две полоски. Яркие, неумолимые.   Сердце забилось где-то в горле. Не страх, а оглушительный трепет, смешанный с паникой. «Как она отреагирует? Мы не планировали… Сейчас не лучшее время… Она так устает…»   Чтобы развеять последние сомнения, она пошла в «Пульс», прямиком к своей коллеге-гинекологу. УЗИ подтвердило все. 4 недели. Врач улыбнулась, показывая на крошечное пятнышко на мониторе. Миранда смотрела на него, и в памяти всплыла та самая пьяная ночь в Сеуле, после ужина с родней, когда они забыли обо всех предосторожностях.   Вернувшись домой, она несколько дней пыталась найти подходящий момент. Но Карина приходила выжатой как лимон. То сложный подросток с суицидальными наклонностями, то горы отчетов. Миранда видела синяки под ее глазами и молчала, копя в себе знание, которое грозило взорваться.   …   Ее терпение лопнуло в четверг. Она не могла ждать еще один вечер. Накинув халат поверх пижамы, она помчалась в отделение психоневрологии.   И тут ей «повезло». Из кабинета не вышла, а выбежала Карина, вся — сконцентрированная энергия, с планшетом в руках. Она пробегала мимо, не замечая ничего.   — Кари! — окликнула ее Миранда, голос дрогнул.   Карина на ходу обернулась, взгляд острый, отстраненный. — Не сейчас, Мур, у меня попытка суицида в 407-й, — бросила она и сделала шаг, чтобы бежать.   И тогда Миранда, не в силах сдержать лавину чувств, выпалила, почти крикнула: — Я БЕРЕМЕННА!   Что произошло дальше, стало больничной легендой. Карина, делая шаг, поскользнулась на идеально чистом полу (позже она будет клясться и божиться, что это была лужа, подло пролитая медсестрой), и с оглушительным грохотом приземлилась на задницу. Планшет отлетел в сторону.   «Блять. БЛЯЯЯТЬ. Попытка суицида. Беременна. Миранда. БЕРЕМЕННА. КАК? ЧТО? А, Сеул, та ночь… О БОЖЕ. ОНА БЕРЕМЕННА. Я УПАЛА НА ЖОПУ. ПОПЫТКА СУИЦИДА! Встать. ВСТАТЬ, БЕЛЛУЧЧИ, ТВАРЬ!»   — ААА, СУКА! — это вырвалось у нее вслух, больше от шока, чем от боли   Мысли неслись со скоростью света. И прежде чем кто-либо успел подойти, Карина буквально подпрыгнула с пола и оказалась перед Мирандой в долю секунды. Лицо — белое, глаза — как блюдца.   — что ты сказала?! — это был не крик, а хриплый, сорвавшийся выдох. Она вцепилась Миранде в плечи. — Ты… ты сказала… беременна? Это… правда?   Миранда, видя ее шок, кивнула, и по ее лицу потекли слезы. — Да. Четыре недели. Я… я сделала тест, потом УЗИ… хотела сказать, но ты…я не знала как сказать…ты так уставала...и…   Карина не дала ей договорить. Она втянула ее в объятие, такое крепкое, что у Миранды хрустнули ребра. Карина обняла ее, и все кусочки пазла встали на место. Тот самый, едва уловимый, новый запах, исходящий от Миранды последние дни. Легкая тень тревоги в ее глазах. Ее собственное, животное чутье, которое шептало, что с ее омегой что-то происходит на клеточном уровне. Теперь она поняла.   — Боже… Боже мой, Мира… — она отстранилась, чтобы посмотреть ей в лицо, ее собственные глаза наполнялись слезами. — Я… я чувствовала! Чувствовала, что с тобой что-то не так! На клеточном уровне! Ты пахнешь иначе, движешься иначе! Я думала, ты заболела, или мы поссорились, а ты… ты носила в себе нашего ребенка!   Она снова прижала ее к себе крепко-крепко, смеясь и плача. — Ты, блять, конченная идиотка! Почему молчала? Ты… черт возьми…Ты носишь в себе нашего ребенка, а переживала, что отвлекаешь меня от работы?! Ты идиотка! Самая лучшая, самая любимая идиотка на свете!   — Ты была так измотана! — рыдала Миранда, вцепившись в ее халат. — А тут попытка суицида… — Да похуй на эту попытку! — рявкнула Карина, и несколько медсестер в коридоре замерли. — У нас будет ребенок! Наш маленький ураган!   Тут она вспомнила. Резко отпрянула. — Снимок! Ты говорила, УЗИ! Где?   Миранда, всхлипывая, достала из кармана халата распечатку. Карина взяла ее дрожащими пальцами. Она смотрела на крошечное пятнышко, и ее сердце заполнила любовь такой силы, что перехватило дыхание.   — Боже… это… он похож на фасолинку. — На этом сроке все похожи на фасолинку, гений, — фыркнула Миранда, вытирая слезы. — Вот она… наша фасолинка… — прошептала она. Потом подняла на Миранду суровый взгляд. — Ладно. Ты идешь домой. Сидишь. Лежишь. Ничего не поднимаешь. Я… — Карина, — Миранда перебила ее, утирая слезы и пытаясь улыбнуться. — Беги. Спасай того малыша в 407-й. А нашего… нашего мы спасем вместе. У нас еще 8 месяцев впереди. И да, — она добавила, видя панику в глазах жены, —я уже знаю, что ты заставишь меня уйти в декрет уже через полчаса, поэтому говорю сразу: на работе, до декрета, я не буду принимать роды. Только руководить. Стоять и направлять. Обещаю.   Карина посмотрела на нее с бесконечным обожанием, сунула снимок УЗИ в карман халата и, бросившись к своей пациентке, крикнула через плечо: — СИДИШЬ! ЛЕЖИШЬ! Я СКОРО! ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!   …   Следующие 9 месяцев стали для них новым, захватывающим и временами уморительным испытанием.   Карина превратилась в ходячий символ гиперопеки. Она завалила лофт книгами о беременности, водила Миранду на все УЗИ и пыталась запретить ей поднимать что-либо тяжелее чашки чая.   — Беллуччи, — ворчала Миранда на шестом месяце, отбирая у нее пылесос, — я — гинеколог с десятилетним стажем. Я главный гинеколог отделения. У меня были такие случаи, что в твоих книжках не напишу. И я сама знаю, что мне можно, а что нельзя! И думаю, я справлюсь с уборкой! — Но ты же… ты же вся в нем! — пыталась возразить Карина, с трепетом глядя на ее округлившийся живот. — Я не хрустальная ваза, я беременная женщина! И если ты еще раз попытаешься накормить меня этой пресной овсянкой, я вылью тебе ее в трусы!   Несмотря на стычки, это было самое счастливое время. Они спорили до хрипоты над именами, гадая, унаследует ли малыш Каринины татуировки или Мирандин едкий язык.   На работе Мира сдержала слово. Она не вела роды, а стояла рядом, направляя молодых ординаторов своим ледяным, безошибочным взглядом и лаконичными командами. Коллеги шутили, что от ее взгляда роженицы старались родить быстрее, лишь бы она не начала их критиковать.   — Не так, доктор. Вы сейчас порвете ей промежность. Шейка раскрылась на 8 сантиметров, а вы суетесь как слон в посудной лавке. Успокойтесь и делайте, что я говорю.   …   Роды начались 14 октября, глубокой ночью, с отхождения вод. Миранда разбудила Карину спокойным, профессиональным тоном: — Кари, пора. Началось.   Та, обычно собранная, на секунду впала в ступор, затем метнулась по комнате, собирая уже собранную сумку, пытаясь надеть джинсы наизнанку и материлась на чем свет стоит. А еще она пару раз вьебалась в стену. Фенибут смотрел на все это и был в кошачьем шоке.    — Блять, блять, блять! Где ключи? Ты дыши! Почему ты не дышишь как на курсах?! — Карина, — холодно остановила ее Миранда, уже одетая. — Я дышу. А ты — нет. Успокойся, или я рожу тут сама, а ты будешь искать свои ключи в плацентарной крови.   Дорога в роддом была сумасшедшей. Карина лихачила, нарушая все правила, а Миранда, стиснув зубы, переносила схватки и вцепилась ей в руку так, что та немела.   — Ты… это ты во всем виновата, Беллуччи! — рычала она между схватками. — Знаю, любовь, знаю! — пыталась шутить Карина, но сама была бледнее простыни. — Терпи, ты же самая крутая гинеколог в городе! — Сейчас я тебе продемонстрирую, как я владею скальпелем на твоей ебаной шее!   Когда Миранду пронзила более сильная схватка, она сильнее сжала кисть супруги, впиваясь ногтями.    — Ты… ты мне все кости… переломаешь… — скрипела Карина, не отпуская руль. — МОЛЧИ! — рычала Миранда. — Это все из-за тебя и твоего ебучего «давай еще раз, в Сеуле, в городе романтики»! АААА, БЛЯДЬ! ЕБАННЫЙ СВЕТ!   …   В родзале Миранда, потная и сосредоточенная, отдавала команды своей бригаде тем же ледяным тоном, что и на работе, лишь изредка срываясь на крик, когда боль становилась невыносимой. Карина не отходила от нее, вытирала лоб, шептала бессвязные слова любви на всех трех языках и молилась всем богам, которых знала.  Миранда, несмотря на адскую боль, руководила действиями акушерки.   — Не так давишь! Ниже! Следи за сердцебиением! Карина, если ты еще раз скажешь «дыши, солнышко», я тебя этой капельницей придушу!   Карина, бледная как полотно, держала ее за руку, шепча что-то на смеси итальянского и корейского, молясь всем богам, которых знала.   —ПОШЛА ТЫ НАХУЙ БЕЛЛУЧИ! ЭТО ВСЕ ТЫ ВИНОВАТА! Я БОЛЬШЕ НЕ ЛЯГУ С ТОБОЙ В ОДНУ КРОВАТЬ! СУКА БЛЯТЬ!   Кричала Миранда уже на последних схватках, сжимая руку побелевшей Карины до синевы. Альфа уверенно и стойко держалась, хотя у самой от боли уже плыло в глазах.   …   И вот, после последнего, оглушительного рыка Миранды, в зале прозвучал новый крик. Пронзительный, чистый, полный жизни.   — Девочка, — устало произнесла акушерка, кладя крошечное тельце на грудь Миранде. — Здоровая. 3 800 грамм. Поздравляю, доктор Мур   Обе замолчали, затаив дыхание. На груди у Миранды лежала их дочь. С мокрыми, густыми волосами медно-рыжего оттенка, точь-в-вот-точь как у Миранды. И когда она открыла глаза, они оказались темными, карими, как у Карины. Их маленькая омега. С маленьким аккуратным носиком как у Миранды и пухлыми губками как у Карины. Она была живым слиянием двух пострадавших, но таких любящих душ.    — Боже… — выдохнула Карина, и слезы хлынули из ее глаз без остановки. — Она… в нее… как в нас обеих.   Миранда, обессиленная, прижала дочь к себе, не в силах вымолвить слово. Она смотрела на это крошечное существо, и вся боль, весь страх ушли, оставив только всепоглощающую, безусловную любовь.   — Шарлотта, — прошептала она, касаясь пальцем крошечной щечки. — Шарлотта  София Беллуччи-Мур.   —Она… идеальная, — выдохнула Миранда. — Как и ее мама, — прошептала Карина.   Карина присела на край кровати, обняла их обеих и прижалась лбом к виску Миранды. — Спасибо, — ее голос срывался. — Спасибо, amore mio. За нашу девочку. За нашу семью.   Они сидели так втроем, залитые светом родильного зала. Две сильные, сломанные и снова собранные женщины и их дочь — живое доказательство того, что даже самая яростная буря может породить самое прекрасное и хрупкое чудо. Их безумный, сложный, прекрасный миробрел новый смысл. И он был прекрасен.  Их безумный, сложный, прекрасный путь привел их сюда. К началу новой истории. Истории, которую они будут писать уже втроем.   ________на осколках нас_______________