Мы — лёд

***

2010

Декабрь выдался на редкость суровым. В Саскатуне, на арене «Саскател-центр», где в рамках ежегодного престижного молодёжного турнира CHL/NHL Top Prospects Game должны были сойтись сборные Канады и Швеции (U20), воздух звенел не только от мороза, пробивавшегося сквозь стены, но и от ожидания. Этот выставочный турнир, проводимый за месяц до главного молодёжного чемпионата мира, был последней возможностью для скаутов НХЛ вживую оценить характеры будущих звёзд в условиях жесткого прессинга. Здесь, на нейтральном льду, за право называться сильнейшими сходились две принципиально разные хоккейные школы: неприступная, тактичная Швеция и мощная, Канада. На кону были не просто очки в турнирной таблице. На кону были позиции в первом раунде июньского драфта, многомиллионные контракты и пропуск в хоккейную элиту. Одним из главных предметов интереса скаутов стоял у служебного входа, куря свои тонкие ментоловые сигареты. Гриммджоу Джагерджак, восходящая звезда и главный «трудный ребёнок» шведского клуба «Брюнес», был похож на голубоволосого дьявола, занесённого канадской метелью. Его лицо, искажённое холодом и раздражением, выдавало человека, для которого любое препятствие – личное оскорбление. Он яростно щёлкал зажигалкой, пытаясь поймать ветер, но пламя гасло снова и снова. Вся его натура бунтовала против этой мелкой неудачи, против этой страны, против необходимости ещё раз доказывать, что он — лучший из лучших. — Эй! Тут нельзя курить! Голос прозвучал как выстрел. Гриммджоу медленно обернулся. В паре метров стоял парень, лицо которого было скрыто под шарфом, но из-под капюшона выбивалась взъерошенная рыжая чёлка, а карие глаза горели прямым вызовом. За его плечами болталась огромная сумка с эмблемой «Лондон Найтс» — флагмана Онтарийской хоккейной лиги. — Ты чё, оглох? Я тебе говорю – нельзя! – не унимался незнакомец. И тогда в спину испанцу, выступающему за Швецию, врезался снежок. Это была последняя капля. Тишину разорвал возмущенный крик. — ¡Gilipollas! ¿Qué coño te crees?!» — Зажигалка, описав дугу, взорвалась о бетон. В следующее мгновение Гриммджоу уже был перед рыжим, с угрожающим видом напирая на незнакомца. Он вцепился в куртку парня, резко дёрнув его на себя. Плевок, холодный и оскорбительный, прилетел на заледеневшую щеку Ичиго Куросаки. Сильный толчок отправил канадца в снег. — Не учи меня правилам, жалкий канадец, – голос Гриммджоу был низким и страшным. – На льду я сломаю тебя. Это обещание. — Он развернулся и исчез в проёме входа, оставив Ичиго лежать в сугробе. Унижение жгло изнутри. Он медленно поднялся, грубо вытер щёку ребром ладони. Он знал, кто это. Весь хоккейный мир говорил о дерзком испанце из «Брюнеса». Отлично. Теперь у Ичиго был личный мотив. Он не просто выиграет. Он уничтожит, раскрошит и разобьёт Гриммджоу Джагерджака на этом льду. Раздевалка шведской сборной была тихой, как библиотека. Слышался лишь скрип ленты на клюшках. Гриммджоу уже в сине-жёлтой форме «Брюнеса» сидел отдельно, методично затягивая шнурки коньков. Он был полностью сосредочен на предстоящей игре. Канада сделает ставку на агрессивный прессинг. Их защита, где звездой был тот самый рыжий капитан «Найтс», будет играть жёстко. Значит, нужно бить в самое сердце их уверенности – вывести его из игры. Не грубостью, а унижением. Заставить ошибиться. Гриммджоу усмехнулся. Он был мастером таких игр. Хоккей — это психология. А против этого прямолинейного и, наверняка недалёкого канадца у него были все козыри. В раздевалке у соперников царила энергия готовности к бою. Ичиго в тёмно-зелёной с серебром форме «Лондон Найтс» стоял у стены. Он не слышал общих напутствий. В ушах стоял звук того плевка. Мерзкий и противный. Его хоккей сегодня был прост: найти номер 6, и каждый раз, как только тот получит шайбу, делать его существование невыносимым. Каждый силовой приём будет ответом. Его тело жаждало действия. Он представлял, как его плечо врезается в корпус Джагерджака. Месть будет холодной и сладкой. Как гол. Лёд сиял под софитами. Трибуны гудели. Капитаны подошли к судейскому столу. Со шведской стороны – Гриммджоу. Его взгляд был пустым и остекленевшим. Ичиго стоял рядом со своим капитаном, его глаза, как два лезвия, были вонзены в голубоволосого нападающего. Тот, почувствовав чужое прожигающее внимание, чуть тормозя повернул голову и нарочно медленно провел языком по губам. Тот самый жест. Ичиго дернулся вперёд, но капитан схватил его за руку. «Не сейчас. На льду». Чёрт бы побрал этого испанского мудилу!

Свисток. Первое вбрасывание.

Первый период начался с давления канадцев.

Ичиго Куросаки был подобен урагану. Его силовые приёмы гремели по бортам. Но шведы не ломались. Их игра была похожа на стальную пружину.

Ошибка канадцев случилась на седьмой минуте. Гриммджоу перехватил шайбу и рванул в отрыв. Один на один с последним защитником. С Ичиго. Они мчались навстречу. За три метра до столкновения Гриммджоу сделал обманное движение влево — Ичиго клюнул. Но это была ловушка. Гриммджоу резко перевёл шайку на правый крюк и проскользнул мимо, нанеся короткий, жёсткий толчок в корпус. Ичиго грузно шлёпнулся на лёд. Никто не засвистел. Игра чистая. Унизительно чистая. Гриммджоу вышел один на один с вратарём. Финт, бросок в верхний угол. Свисток. Гол! 1:0. Голубоволосый, совершая круг почета, медленно проехал мимо поднимающегося Ичиго. — Падаешь слишком быстро, рыжик. Только начало, а ты уже валяешься на льду, как размазня, — Ичиго ничего не ответил. Стыд и ярость образовали в его груди раскалённый шар. Игра ожесточилась. Их столкновения были краткими, жестокими и на грани фола. — Боишься проебать мне, а? – шипел Ичиго, прижимая Гриммджоу к борту. — Наслаждаюсь видом, как ты бегаешь за мной, как щенок, – усмехался в ответ тот. К концу периода счёт оставался неизменным. Ичиго бил, давил, но проклятый испанец был как тень. Это бесило. Второй период начался с удаления шведов. Две минуты в меньшинстве. Ичиго вышел в первом звене большинства на позицию снайпера у синей линии. Гриммджоу вышел в меньшинстве – как разведчик, готовый к вылазке. Ичиго получил шайбу и занёс клюшку для мощного щелчка… и увидел, как Гриммджоу ринулся на него. Это был самоубийственный выпад. Всё, что нужно было сделать Ичиго — отдать пас. Но вид несущегося на него Джагерджака зажёг в нём ярость. Вместо паса он рванулся навстречу. Ошибка. Гриммджоу в последний момент увернулся, подцепил шайбу у него на крюке и рванул прочь. Длинный пас, выход «двойкой» — и шведский нападающий забил! Шорты! 2:0. Трибуны онемели. Гол в меньшинстве. Ичиго застыл на синей линии. Он поддался на провокацию. Он, лидер, совершил детскую ошибку. Гриммджоу, проезжая мимо скамейки канадцев, поймал его взгляд и сделал едва заметный жест – провёл пальцем по горлу. Третий период стал адом. Ичиго играл на грани помешательства. Он преследовал Гриммджоу по всему льду. Но тот словно питался этой ненавистью, становясь резвее и прытче. — Ты играешь, как долбаеб, кто тебя вообще пустил на лёд? — Ичиго молчал. Сжимал клюшку до хруста. Его игра стала слепой, но мощной. Он забил. На 53-й минуте, чудовищным щелчком. 2:1. Он не праздновал. Его взгляд искал Гриммджоу. «Следующий будет твой». Канадцы начали тотальный штурм. За две минуты до конца они заменили вратаря шестым полевым. Всеобщий прессинг. Ичиго, выпав из-за спины защитника, получил идеальную шайбу. Путь был чист. Он занёс клюшку. И в этот момент сбоку из неоткуда, в его корпус врезался Гриммджоу Джагерджак. Оба полетели в борт под свист судьи. Удаление Гриммджоу на последние 1:47. Они поднимались у борта. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Видишь? – хрипел Гриммджоу с нескрываемым торжеством. – Ты так и не смог выиграть. Ты просто полный ноль, хотя довольно забавный, — он оскалился и пару раз ткнул языком в свою щеку изнутри, изображая очень интимные намеки, дабы поглумиться над соперником. И тут что-то в Ичиго щёлкнуло. Ярость схлопнулась внутрь, превратившись в ледяную точку. Его глаза стали пустыми. Только решение. Он не сказал ни слова. Просто оттолкнул Гриммджоу. Последние минуты Ичиго провёл в трансе. 10… 9… 8… Он получил шайбу, увидел узкий коридор не для броска, а для паса. Кистевой подкид. Шайба описала дугу и легла точно на крюк партнёру у дальней штанги. Тот просто подправил её в сетку. Свисток. Гол! 2:2! За 3,2 секунды до конца! Овертайм. На четвёртой минуте Гриммджоу рванулся в отрыв. Один на один с вратарём. Позади — один преследователь. Ичиго. Гриммджоу въехал в зону, готовясь к броску. Ичиго, в последнем рывке, дотянулся клюшкой. Он не отбирал. Он аккуратно подцепил крюк клюшки Гриммджоу снизу. Бросок, лишённый силы, мягко прилетел в ловушку вратарю. Игроки врезались в борт. Гриммджоу развернулся, его лицо исказила ярость. — ТЫ!.. Он бросился на Ичиго, забыв про всё. Его перчатка сжала воротник канадца. Ичиго встретил его взгляд. В его глазах не было злорадства. Лишь холодное отчуждение. — Игра окончена, – тихо сказал Ичиго. Свисток. Удаление Гриммджоу. На пятерку канадцев вышли их лучшие снайперы. Три паса — и Ичиго Куросаки получил передачу в слоте. Бросок с неудобной руки, резкий, как удар кинжала. Шайба в сетке. Сирена. Конец игры. Канада выиграла. 3:2. На церемонии Ичиго поднял трофей под рёв трибун. Он нашёл взглядом Гриммджоу у скамейки проигравших. Тот смотрел на него. Не с ненавистью. А с трезвой, непредвзятой оценкой. Как хищник, впервые встретивший равного. Ичиго медленно кивнул. Не в знак примирения. Это был вызов. Новый вызов. Гриммджоу ответил едва уловимой усмешкой. Его пальцы сжали клюшку так, что кости побелели. Им обоим было по семнадцать. И у них впереди была целая жизнь, чтобы сойтись снова. Уже не на молодёжном Top Prospects Game а на главной арене мира — в Национальной Хоккейной Лиге.

***

Воздух в номере отеля был неподвижным, спёртым, наполненным тишиной, которая гудела в ушах после многотысячного гула арены. Четыре часа с момента финальной сирены не смогли заглушить адреналин, все ещё циркулирующий в крови, как отзвук далёкого грома. За окном саскатунские сумерки окрасили небо в свинцово-лиловые тона, первые фонари зажигались вдоль пустынных улиц, отбрасывая на снег длинные тоскливые тени. В этой внезапно наступившей тишине победа ощущалась иначе — не как радость, а как глубокая, костная усталость и щемящая пустота, которую оставила после себя утихшая ярость. Ичиго Куросаки лежал на спине, не в силах сомкнуть глаз. Его тело, привыкшее к постоянному напряжению, теперь ныло приглушённой болью — отклик на десятки столкновений, силовых приёмов и ледяных падений. Пот уже давно высох, оставив на коже липкий осадок, а мышцы бедер и спины горели тлеющим жаром. Над его лицом, в полутьме комнаты, светился экран смартфона — холодное сияние, освящающее в мраке острые скулы, следы усталости под глазами. Пальцы, привыкшие сжимать рукоять клюшки до побеления костяшек, теперь лениво, почти бесцельно скользили по стеклу. Контакты быстро мелькали перед глазами: тренеры, партнёры по команде, отец, сестра… Он искал не просто имя. Он искал свою родную душу. Противоядие от яда, который впустил в него шведский хуесос. И вот оно — «НХЛ — легенда США». Глупая и весьма пафосная надпись, которую Ичиго вбил себе в телефон, кажется, по просьбе самого Итадори. У Юджи он был записан простым лаконичным: «бро». Он нажал на вызов и приложил телефон к уху, прикрыв глаза. В динамике послышались протяжные мерные гудки, разрезающие тишину. Ичиго представил себе Юджи — этого крепкого болвана с дурацкой стрижкой и добрым понимающим взглядом. Не дождавшись даже привычного «алло», он услышал его. Крик. Не просто громкий, а взрывной, наполненный такой безграничной, чистой радостью, что Ичиго инстинктивно отстранил телефон от уха, а потом рассмеялся — гортанно и с облегчением. — ЧУВАК! — взревел Итадори, и в его голосе слышалось нечто среднее между восторгом и благоговением. — Ты просто монстр! Нет, я серьёзно, это за гранью всякого понимания! Я сидел, смотрел трансляцию, и у меня челюсть на пол упала, клянусь! Можно автограф? А лучше два! Один мне, один на продажу лет через двадцать, когда ты будешь легендой НХЛ! Смех Ичиго стал теплее. Он катился из самого центра груди, смывая остатки ледяного озноба, оставленного сегодняшним матчем. Голос Юджи был как глоток крепкого, сладкого напитка после долгого перехода по пустыне — обжигающим и невероятно живительным. — Ичи, я всем тут уже мозги проел твоей победой! — продолжал Итадори, не снижая оборотов. — Ребята с «Уорриорз» просто в шоке. Говорят, такого хладнокровия в последние секунды они не видели уже давно! Ты меня прям воодушевил! Я теперь тоже жду не дождусь, хочу выйти на лёд! Думаю, может, с русскими устроить забив? Ты не в курсе, какие там у них сейчас юниорские турниры? А, да и неважно! Чел ты — просто нечто! Не человек, а хоккейная стихия, ей-богу! Ичиго слушал этот поток слов, и улыбка не сходила с его лица. Он чувствовал, как узлы в плечах и шее понемногу развязываются. — Воу-воу, полегче, Юдж, — перебил он наконец, но в его голосе не было раздражения, только благодарность. — Спасибо. Правда. А насчёт русских — спроси у Яги. Он, кажется, знаком с парой тренеров оттуда. Все эти бывшие советские школы… он в них как рыба в воде. — Ой, блин, Ягич! — фыркнул Итадори — Он и в тундре отыщет хоккейный клуб, если попросить. Но я не хочу! А то ещё подумает, что мы расслабились, и снова начнёт гонять нас, как собак, по всем соревнованиям. Пацаны уже грозятся мне зубы повыбивать, если я ещё раз заикнусь при нём о соревнованиях. Он уже задрал со своим: «Привыкайте, пока молодые. Спортивная жизнь коротка. Отдыхать будете на пенсии». Ой, кстати! — тон Итадори снова стал заговорщическим. — Расскажешь, как ощущения? Нравится вкус победы над шведами? Я, просто, видел, вы там с одним… голубоволосым, эм, придурком?.. не особо поладили. Это ещё мягко сказано. Улыбка на лице Ичиго померкла. Он перевернулся на бок, уткнувшись лицом в прохладную наволочку. — Не то слово, — выдохнул он, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучала усталость, отягощённая чем-то тёмным и липким. — Кстати… как раз о нём я и хотел поговорить. — М? — на том конце провода воцарилась настороженная, но полная участия тишина. Ичиго заколебался. Он искренне не хотел нагружать своего друга неприятными подробностями своей сегодняшней вражды. Гриммджоу Джагерджак, этот испанский выскочка не стоил и секунды внимания такого светлого человека, как Юджи. Но… но ему до боли хотелось выговориться. Выплеснуть наружу этот клубок отвращения, ярости и… чего-то ещё, чего он не мог определить и боялся назвать. — Я встретил его перед матчем. На улице, — начал Ичиго, и слова потекли сами, тихо и ровно. — Он курил у служебного входа. Прямо под камерами, идиот. Я не понимаю, как его вообще в профспорт пустили, он ведь наверняка уже спалился перед тренерами, он ведь особо то это и не скрывает. Он же своё здоровье такими темпами убьёт уже к двадцати пяти, если не раньше. — Мда-а, — протянул Итадори, и в его голосе появилась редкая для него нота серьёзности. — не самая приятная черта для спортсмена. Но играет-то он… чертовски круто. Я поэтому и рад, что ты его так смачно уделал. С такими вводными, Ичи, ты точно будешь на чемпионате мира. Точно тебе говорю! — Да ладно, — отмахнулся Ичиго, чувствуя, как разговор снова уходит не в то русло. — Расскажи лучше, как у вас дела. Новички есть? Будучи капитаном своей команды, как и Юджи, Ичиго в полной мере вкусил все «прелести» этой роли. Новички — это всегда лотерея. Иногда попадались толковые парни, но чаще это был клубок подростковых амбиций, страхов и неуверенности, который приходилось терпеливо распутывать. Вводить их в коллектив, подбадривать, следить, чтобы не перегорели на первой же серьёзной тренировке — работа не для слабонервных. Особенно когда состав обновлялся каждые пару месяцев. — Не, пока тишина, — вздохнул Итадори, и в его голосе снова появилась знакомая Ичиго деловая хватка. — Эх, вот ещё пару лет — и можно будет за рекламные контракты браться. Мечтаю поскорее в это дело влиться, начать нормальные деньги получать. А то на этих подработках… копейки, Ичи. Одни копейки. Чувствую себя белкой в колесе. — Тяжело тебе, — тихо, с неподдельным сочувствием отозвался Ичиго. Он вспомнил историю Юджи. Родителей у парня не было. Дедушка умер в прошлом году. Был ещё дядя, но отношения с ним у Юджи были натянутыми, почти враждебными. Парень предпочитал не вспоминать о нём вовсе. Итадори выживал сам, с десяти лет оттачивая мастерство на публичных катках в надежде когда-нибудь вырваться в мир большого спорта и прославиться. — Да ладно. Просто надо дотерпеть. У тебя-то, кстати, у самого скоро спонсоры повалят, как мухи на мёд. Контракты, реклама… О! Займёшь мне двадцать долларов, кстати? Авансом за будущие миллионы! Ичиго фыркнул, и снова в его голосе зазвучала усмешка. — Ох уж эти американцы, — покачал он головой, хотя знал, что друг его не видит. — От канадца слышу! — мгновенно парировал Итадори. — У вас там, кроме снега да вежливости, вообще ничего нет! — Приезжай — слепим снеговика. — Обязательно! Э… Упс, кажется, мне пора. Автобус на тренировку не ждёт. Ты всё сказал, что хотел? Ичиго замер. Тишина в трубке стала звенящей. Он мог сейчас выложить всё. Про плевок. Про то, как его собственная ярость чуть не стоила команде победы. Про ледяную пустоту, в которую он в конце концов превратил эту ярость, и которая принесла им овертайм. Но… зачем? Травить Юджи своими демонами? Это его война. Не Юджи. — Да, — наконец выдохнул он, и голос его звучал спокойно, почти отрешённо. — Мне больше нечего сказать. Беги, давай. — До скорого, бро! Щелчок. Тишина снова обрушилась на комнату, но теперь она была не такой гнетущей. Ичиго ещё какое-то время смотрел на потухший экран, размышляя. Стоило ли скрывать от Юджи всю глубину конфликта? Вряд ли тот обиделся бы. Но, с другой стороны… такие вещи имеют свойство всплывать. Рано или поздно. И тогда объяснять придётся гораздо больше.

***

Желание оставаться в четырёх стенах, наедине со своими мыслями, постепенно сменилось потребностью в движении. Статичная усталость в мышцах переросла в зудящее, нервное беспокойство. Сон, который должен был сморить его после такой игры, и не думал приходить. Веки были тяжёлыми, но сознание — ясным и острым, как лезвие конька. Он поднялся с кровати, его тело отозвалось глухой, разлитой болью. Движения были медленными, почти механическими. На кухонном уголке он приготовил протеиновый коктейль — густую, безвкусную смесь, которая пахла мелом и искусственной ванилью. Выпил залпом, чувствуя, как холодная жидкость стекает по пищеводу, едва касаясь краёв пустого желудка. Быстро делая второй он двинулся вон из номера. Одежда. Чистая, сухая, пахнущая дешёвым стиральным порошком. Серая майка, чёрные спортивные штаны, свободные, не сковывающие движения. Спортзал отеля располагался на первом этаже. В девять вечера, после такого насыщенного дня, вряд ли кто-то из спортсменов решит потревожить железо и кардиотренажёры. Все либо праздновали, либо уже легли спать. Ичиго должен был бы последовать их примеру. Завтра ранний выезд, долгий автобусный путь домой, в Торонто. К отцу, к сёстрам, к своей комнате, где на полке ждали другие трофеи. Он хотел бы встретить этот день выспавшимся и свежим. Но тело отказывалось подчиняться логике. Ему нужно было движение. Монотонное, ритмичное, которое заглушит гул в голове. Металлическая дверь спортзала открылась с тихим скрипом. Внутри пахло озоном, резиной и слабым, едва уловимым запахом пота, въевшегося в обивку тренажёров. Гулковатая тишина, изредка нарушаемая мерным жужжанием вентиляционной системы. Свет был приглушённым, только над рабочими зонами горели холодные люминесцентные лампы, отбрасывая резкие тени. Его взгляд сразу выхватил ряд велотренажёров в дальнем углу. Напротив них — во всю стену зеркало. Он подошёл, поставил свой шейкер в подстаканник из потрёскавшейся пластмассы. Коснулся сенсорного экрана. Тот ожил, холодным синим свечением высветив параметры: скорость, пульс, расстояние, время. Большой палец провёл по шкале нагрузки. Цифры поползли вверх. Он остановился на девятке. Достаточно, чтобы педали поддавались с ощутимым, тяжёлым сопротивлением, заставляя мышцы бедра и ягодиц напрягаться до дрожи, но не до отказа. Нужно было не убить себя, а измотать. Выжечь остатки адреналина. Он ухватился за рукояти, почувствовав под ладонями шершавую резину. Сделал первый толчок. Педали пошли тяжело, с глухим, механическим урчанием. Второй. Третий. Ритм начал выстраиваться сам собой. Дыхание углубилось, стало ровным и шумным в тишине зала. И он отпустил себя. Погрузился в поток. Мысли приходили и уходили, лёгкие, бессвязные, как облака. Дом. Отец. Ишшин наверняка уже десять раз пересмотрел запись матча, делая пометки в своей потрёпанной тетради. Карин вместе с отцом наверняка сорвала голос радуясь победе и точно будет торжественно водружать новую медаль в гостиной, на специальной полке, которую она сама когда-то попросила повесить. Юзу… Юзу приготовит вкусный праздничный ужин, просто улыбнётся своей тихой, всепонимающей улыбкой и спросит, не больно ли ему после всех тех столкновений. Ему уже вручили трофей и медаль прямо на арене, под рёв трибуны. Но встречать победу дома — это другое. Тихо и по семейному. Он уже видел, как эта медаль займёт своё место среди других. Краем глаза, в зеркале, он уловил движение у двери. Тень мелькнула и замерла. Кто-то вошёл. Работник? Нет, слишком поздно для уборки. Может, охрана, чтобы закрыть зал? Только не это. Ему нужно было это время. Это пространство. Не оборачиваясь, не меняя ритма, Ичиго усилил давление на педали. Девятка нагрузки отозвалась жгучей болью в квадрицепсах. Он сосредоточился на этой боли. Он думал о том, что пора бы уже попросить отца записать его в автошколу. К восемнадцати получить права, скопить на первую машину, какую-нибудь недорогую, но надёжную японскую тачку. Возможность ездить самому, без оглядки на расписание автобусов и поездов.

***

4 часа после окончания матча.

Тишина в его номере была иного характера. Она резала. Была колючей, наэлектризованной, наполненной невыплеснутой яростью. Он сидел на краю кровати, спиной к стене, колени подтянуты к груди. Перед ним, на тумбе, стоял ноутбук. Экран был единственным источником света в комнате. Он выхватывал из мрака резкие черты его лица, подчёркивая глубокие тени под скулами и впадины у глаз. На экране, в беззвучном режиме, шла запись игры. Гриммджоу не видел ни поля, ни других игроков, ни даже ворот. Его взгляд, помешанный и полностью пустой был прикован к одной-единственной фигуре. К номеру 15. К тому рыжему ублюдку в тёмно-зелёной форме. Он перематывал. Снова и снова. Одни и те же моменты. Вот Ичиго бросается на силовой приём, его тело — сжатая пружина, лицо искажено сосредоточенной злобой. Гриммджоу помнил звук того столкновения — глухой удар, отдавшийся в его рёбрах даже сквозь всю амуницию. Вот Ичиго заносит клюшку для броска в овертайме. Его поза идеальна, взгляд сфокусирован на крошечном просвете между щитками вратаря. Гриммджоу чувствовал, как сжимаются его собственные кулаки, глядя на этот бросок, который он не смог предотвратить. Вот их столкновение у борта в конце третьего периода. Крупный план. Его собственное лицо, искажённое торжествующей злобой. И лицо Ичиго. Сначала — ярость в карих глазах. А потом… потом это странное, леденящее опустошение. Безразличие. Как будто его просто выключили. И этот взгляд, этот спокойный, убийственно холодный взгляд, когда он сказал: «Игра окончена». Гриммджоу прокрутил этот момент в десятый раз. Он вглядывался в пиксели, пытаясь найти хоть намёк на фальшь, на игру. Не находил. Там была только сталь. В рыжем, взрывном, прямолинейном канадце оказалась непробиваемое упорство и несгибаемая воля, о которую он, Гриммджоу, разбил зубы Его бесило всё. Всё в этом Куросаки. Бесили веснушки, рассыпанные по переносице и скулам, как будто ему кто-то брызнул грязью из-под колёс. Бесили эти дурацкие рыжие вихры, выбивающиеся из-под шлема. Бесила его манера двигаться — не изящно, как у европейских игроков, а мощно, прямолинейно, с каким-то звериным простодушием. Бесили даже его щиколотки, которые Гриммджоу мельком заметил сегодня в холле, когда шёл на ужин — узкие, контрастирующие с общей мощью фигуры. Абсолютно идиотская, ненужная деталь, которая почему-то врезалась в память. Он был так поглощён этим ненавистным созерцанием, что не сразу услышал. Сначала вибрация, потом навязчивая мелодия. Его взгляд машинально скользнул в сторону. На экране телефона, лежавшего рядом, горело имя. Одно-единственное слово, заставившее всё внутри него сжаться в ледяной ком.

«ОТЕЦ»

Всё остальное — ярость, анализ, ненависть — мгновенно испарилось, уступив место старому, знакомому, животному страху. Холодный пот выступил на лбу и на спине, мгновенно сделав майку ледяной и липкой. Поджелудочная, глубоко в животе, сжалась болезненным спазмом. — Блядство… — прошипел он сквозь зубы, лишь движение губ. Он встал. Ноги были ватными. Подошёл к окну, движением, отточенным до автоматизма, распахнул створку. Ледяной воздух Саскатуна ворвался в комнату, но не принёс облегчения. Пальцы, дрожа от чего-то большего, чем холод, нашли в кармане пачку и зажигалку. Сигарета. Затяжка. Глубоко, до хрипа в лёгких, стараясь, чтобы никотин и яд успокоили эту дрожь в руках. Ему было плевать на правила отеля, на запреты, на всё. В этот момент мир сузился до экрана телефона и голоса по ту сторону. Он поднял трубку. Прижал к уху. Голос, который послышался там, был негромким, ровным, лишённым эмоций. И от этого — в тысячу раз более страшным, чем любой крик. — Здравствуй, отец, — сказал Гриммджоу, и его собственный голос прозвучал странно, непринуждённо-брежливым, каким он никогда не был с отцом. — Ты проиграл, — произнёс Айзен. Никаких приветствий, никаких предисловий. Констатация факта, холодная, как скальпель. — Ты же понимаешь, что после такого я не могу рассматривать вопрос о твоём возвращении в Испанию на каникулы? Ты знаешь мои принципы. Поражения — это слабость. А слабости я не терплю. Ни в бизнесе, ни в семье. Гриммджоу закрыл глаза. Перед ними поплыли круги. Он чувствовал, как стекает пот по виску. Слова отца падали, как удары тупым предметом, каждый — точно в незащищённое место. — Прости меня, отец, — выжал он из себя, и его голос сорвался на хрип. Говорил он по-испански, и родной язык делал эту унизительную мольбу ещё более горькой. — Клянусь… я больше не подведу тебя. На том конце повисла пауза. Пауза, в которой Гриммджоу слышал собственное бешено колотящееся сердце. — Утром я уже вернусь в Швецию, — поспешно добавил он, желая только одного — прекратить этот разговор. — Перезвоню, уже буду дома. Он не ждал ответа. Выждав тридцать томительных секунд молчания, он нажал на кнопку сброса. Звонок оборвался. Тишина снова нахлынула, но теперь она была громовой, давящей. Телефон выпал из его ослабевших пальцев и глухо шлёпнулся на одеяло. Гриммджоу стоял у окна, бездумно докуривая сигарету. Он бросил окурок вниз, в сугроб, который в синеве ночного освещения казался неестественно ярким. Всё тело умоляло забиться под одеяло, отключиться, забыться. Но внутри бушевала буря. Ярость от поражения. Унижение от разговора с отцом. Ненависть к самому себе за этот страх, за эту слабость. Этот зубодробящий коктейль эмоций требовал выхода. Физического, немедленного. Он схватил со стола полупустую бутылку воды, открутил крышку и залпом выпил половину, почти не чувствуя вкуса. Налив из под крана новую воду он вспомнил ‐ Спортзал. Нужно было идти в спортзал. Измотать тело до состояния полного истощения, чтобы в голове не осталось места ни для одной блядской мысли. Он почти бежал по лестнице вниз, на первый этаж. Его кроссовки глухо стучали по бетонным ступеням. В голове пульсировала одна молитва: «Только бы никого. Только бы никого не было. Дайте мне этой блядской тишины и тренажёры». Он толкнул тяжёлую дверь спортзала и замер на пороге. В дальнем углу, под холодным светом ламп, на велотренажёре сидел он. Рыжий. Спина его была напряжена, майка темнела от пота между лопатками. Ритмично, с тяжёлым урчанием тренажёра, двигались его ноги. Сначала по лицу Гриммджоу пробежала судорога чистого, неразбавленного раздражения. Потом — что-то иное. Что-то острое, колющее, похожее на азарт. Уголки его губ поползли вверх в медленной, хищной ухмылке. Глаза, уставшие и потухшие минуту назад, вспыхнули холодным, циничным блеском. Судьба, должно быть обладала извращённым чувством юмора. Не раздумывая, он направился прямо к нему. Его шаги по резиновому покрытию пола были бесшумными. Он подошёл к соседнему тренажёру, сел, не глядя на Ичиго. Поставил бутылку с водой. Включил экран. Выставил нагрузку. Десять. На единицу больше, чем у канадца. И начал крутить. Первые несколько минут они игнорировали друг друга с почти театральным равнодушием. Только тяжёлое дыхание и монотонный звук педалей нарушали тишину. Но атмосфера в углу зала менялась с каждой секундой. Она сгущалась, электризовалась. Это было уже не просто совместное использование помещения. Это было продолжение. Продолжение той дуэли, которая началась на морозе у служебного входа, продолжилась на льду и теперь, похоже, не собиралась заканчиваться. Гриммджоу украдкой, краем глаза, следил за показателями на экране Ичиго. Видел, как цифра скорости у рыжего ползёт вверх. Он отвечал тем же, нажимая на педали с такой силой, что икры и бёдра горели огнём. Ичиго, почувствовав вызов, тоже добавил. Так прошло пятнадцать минут. Молчаливое, изнурительное соревнование, в котором не было зрителей, судей и трофея. Только они, тренажёры, зеркало и цифры на экранах, которые стали счётной палатой их немого поединка. Пот выступил на лбу Гриммджоу, залил глаза, стекал по шее. Дыхание стало хриплым, рвущимся. Рядом Ичиго дышал так же тяжело, его спина была мокрой насквозь. Их взгляды в зеркале встретились — не враждебные, а просто… констатирующие. Оба были на пределе. И почти одновременно они сдались. Педали замедлились, остановились. Оба сидели, согнувшись, опираясь локтями на рукояти, ловя воздух рваными, глубокими глотками. Потом, без слов, Гриммджоу сполз с тренажёра и опустился на пол, прислонившись спиной к прохладной стене. Бетонный холод просачивался сквозь ткань майки, принося минутное облегчение перегретому телу. Он взял бутылку, отпил долгий глоток, чувствуя, как вода, прохладная и живительная, стекает по пересохшему горлу. Ичиго последовал его примеру, опустившись рядом. Не вплотную, но и не далеко. Расстояние, на котором можно было чувствовать исходящее от другого тепло и слышать каждый прерывистый вдох. Минуту они просто сидели, приходили в себя. Тишина между ними теперь была иной — тяжёлой, насыщенной невысказанным и пульсирующим странным, неловким пониманием. Их вражда, такая яростная на льду, здесь, в небольшом спорт зале, потеряла чёткие очертания, распалась на составные части: уважение к выносливости соперника, признание его силы и... что-то ещё, что проросло сквозь трещины в ненависти. Гриммджоу первым нарушил молчание. Он повернул голову, и его взгляд, всё ещё усталый, но уже с привычной колючей искоркой, встретился с карими глазами Ичиго. Улыбка, появившаяся на его лице, была усталой, но подлинной — без насмешки, без вызова. — ¿Qué coño ha sido esto? — тихо выдохнул он по-испански, и голос его звучал хрипло, почти с изумлением. Ичиго, всё ещё переводя дух, медленно повернулся к нему. Его лицо было раскрасневшимся от нагрузки, рыжие волосы прилипли ко лбу и вискам. Он не понял слов, но понял интонацию. Не вражескую. Почти... товарищескую в своём абсурде. — Что? — просто спросил он, его голос тоже был хриплым и уставшим. Гриммджоу посмотрел на него. На этот взгляд, на это раскрасневшееся, сосредоточенное лицо, на капли пота, скатывающиеся по виску к линии челюсти. И что-то в нём дрогнуло, сорвалось с предохранителя. Ярость, страх, напряжение последних часов — всё это сплавилось в один импульс, низкий, тёмный и непреодолимо притягательный. Он наклонился чуть ближе. Так близко, что Ичиго почувствовал его дыхание — тёплое, с едва уловимым запахом табака и ментола. Голос Гриммджоу, когда он заговорил снова, был настолько тихим, что больше походил на выдох. — ...Ты сейсас выглядишь просто пиздец привлекательно, — Его шёпот был густым, обволакивающим, полным опасного признания. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и взрывоопасные. Ичиго замер. Его мозг, ещё затуманенный усталостью и эндорфинами, с опозданием обрабатывал услышанное. Тон, близость, блеск в этих голубых, почти бесцветных глазах говорили сами за себя. И вместо того чтобы отпрянуть, возмутиться, дать в зубы — что, вероятно, сделал бы Ичиго Куросаки ещё двенадцать часов назад, — в нём что-то щёлкнуло. Он сам придвинулся на дюйм ближе, сокращая и без того минимальную дистанцию. Его движение было медленным. Он положил ладонь на крепкое, все ещё напряжённое бедро Гриммджоу, ощутив через ткань штанов жар и твёрдую мышцу. — мне нравится, когда ты говоришь на испанском, — тихо, но отчётливо произнёс Ичиго, глядя ему прямо в глаза. В его собственном голосе звучала лёгкая, почти неуловимая насмешка, но не злая. Скорее... очарованная. — Ты сразу превращаешься из законченного мудака в просто... тупого романтичного иностранца. Гораздо менее раздражающего. Это была искра. Гриммджоу резко дёрнулся, оттолкнул его руку. Не сильно, но достаточно резко, чтобы это было неприятно. Однако в его глазах не было гнева. Было что-то вроде предупреждения, смешанного с азартом. Он поднялся на ноги, которые всё ещё слегка дрожали от перенапряжения. Мышцы горели, но он стоял прямо, глядя сверху вниз на еще сидящего Ичиго. — Не здесь, рыжий, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучали надменные нотки. Затем он протянул руку. Неожиданно. — Номер твоей комнаты, — потребовал он, подмигнув. Его глаза блестели в полумраке зала, отражая холодный свет ламп. Ичиго смотрел на протянутую руку несколько секунд, его мозг лихорадочно пытался оценить обвал происходящего. Плевок. Борьба на льду. Манипуляции. А теперь ещё и это. Это было безумием. Но в глубине этого безумия, за всеми рисками, манило то грязное желание, которое он увидел в глазах Гриммджоу на льду после овертайма. Он вздохнул. Глубоко, как перед прыжком в ледяную воду. И принял протянутую руку. Ладонь Гриммджоу была горячей, влажной, с твёрдыми мозолями в местах хвата клюшки. — 342, — выдохнул Ичиго, позволяя тому помочь себе подняться. Их руки разомкнулись слишком быстро. — Дверь не заперта. Больше они не смотрели друг на друга. Как по молчаливому соглашению, они развернулись и вышли из спортзала в разные стороны, растворившись в полутьме коридоров отеля. Как только тёмная фигура Гриммджоу скрылась за поворотом, Ичиго прислонился к холодной стене в пустом коридоре. Его колени вдруг подкосились. Не от усталости. От осознания. «Мать его... — пронеслось в его голове каскадом мыслей. — Что, чёрт возьми, со мной происходит? И что творит этот ненормальный? А я... а что, собственно, делаю я?» Дыхание сбилось. Сердце колотилось где-то в горле. Он ждал его. В своём номере. С незапертой дверью. Что дальше? Бой? Разборки? Или... то, на что так явно намекал этот взгляд, это прикосновение, этот шёпот? Даже думать об этом стало страшно. Страшно и... пьяняще. Мысленно ругая себя за глупость, безрассудство и потенциальное разрушение всего, чего он добился, Ичиго всё же оттолкнулся от стены и направился к лифту. Его шаги были твёрдыми. Решение, пусть и безумное, было принято. Бежать сейчас значило бы признать свой страх. А он уже сегодня доказал и себе, и этому голубоволосому ублюдку, что бояться не намерен. Дальнейшее происходило как в густом, горячем тумане, где время текло иначе, а ощущения были гипертрофированно острыми. Он вошёл в свой номер. Тишина. Только его собственное дыхание. Он скинул с себя потную, липкую одежду, бросил её в угол. Пошёл в душ. Струи воды, сначала ледяные, потом обжигающе горячие, смывали с него соль, пот, остатки адреналина. Он стоял, упираясь ладонями в кафельную стену, позволяя воде разбиваться о кожу на затылке, пытаясь очистить не только тело, но и разум. Не получалось. Под кожей всё ещё бежали токи странного, тревожного возбуждения. Он вытерся грубым полотенцем, натянул короткие, свободные домашние шорты — чёрные, простые. Лёг на кровать. Простынь была прохладной и накрахмаленной. Он лежал на спине, глядя в потолок, где играли отсветы уличных фонарей, пробивавшиеся сквозь щель в шторах. Ожидание. Ожидание чего-то, что могло перевернуть всё. Ожидание было хуже любого действия. Оно растягивало время, наполняло комнату напряжением. Прошло полчаса. Может, больше. Он уже начал думать, что тот передумал, что это была просто ещё одна извращённая провокация... И тогда раздался звук. Тихий щелчок поворачиваемой ручки. Лёгкий скрип петли. Дверь открылась. Ичиго не повернул голову. Он просто перевёл взгляд на дверной проём. На пороге, залитый светом из коридора, стоял Гриммджоу. Он уже скинул свои кроссовки, стоял босиком на тёмном ковре. Его лицо было в тени, но поза, весь его вид говорили о его решимости. Он шагнул внутрь, и дверь мягко закрылась за его спиной, отрезав последний источник света извне. Теперь в комнате царил только тусклый полумрак. Ичиго приподнялся на локте, чтобы что-то сказать. Спросить. Попытаться вернуть хоть какую-то видимость контроля. Но не успел. Гриммджоу двинулся в его сторону. Он оказался на кровати в одно мгновение. Сильные руки впились в плечи Ичиго, с силой прижали его к матрасу. Тело Гриммджоу, тяжёлое, горячее, нависло над ним, загораживая последний источник света из-за штор, заполняя всё пространство вокруг. Запах дорогого геля для душа, смешанный с тёплым запахом мужской кожи. — Скажи мне, Куросаки... — его голос был низким, хриплым, губы почти касались уха Ичиго. Горячее дыхание обожгло кожу. — я же не ошибаюсь? Одна рука скользнула с плеча вверх, к шее. Большой палец провёл по напряжённой линии сонной артерии, ощущая под кожей частый пульс. Другая рука легла плашмя на плоский, твёрдый живот Ичиго, чуть ниже ребер, а затем медленно, властно сползла вниз, к талии, зацепившись пальцами за пояс шорт. Ичиго не стал сильно сопротивляться. Секс... Его хотелось до ужаса сильно. Слишком много времени отнимал хоккей, капитанство, тренировки и на низменные, хоть и естественные потребности его попросту не хватало. И вряд ли в ближайшем будущем подвернется настолько же хорошая возможность.. Гриммджоу был чертовски привлекателен, если отбросить его мудацкую натуру. Резкие, красивые черты лица, спортивное, поджарое тело, эта гипнотизирующая манера двигаться и смотреть... Да, с объективной точки зрения — более чем достойный партнёр для быстрой, ни к чему не обязывающей разрядки. Но это было не всё. Было ещё что-то. Запретность. Желание разгадать эту загадку, сломаться о препятствия, добраться до сути человека, который сегодня унизил его, а сейчас смотрит на него с таким же голодом, с каким он сам смотрел на него на льду. Когда лицо Гриммджоу приблизилось вплотную, их дыхание смешалось, Ичиго поднял руку и накрыл ладонью его губы. Нежно, но твёрдо. — Ты же понимаешь, что ты делаешь? — спросил Ичиго, и его голос звучал удивительно спокойно в этой напряженной тишине. — Я, конечно, не нытик, но сегодня утром ты плюнул мне в лицо. Потом на льду пытался размазать по борту. А сейчас... сейчас ты здесь. Чего тебе от меня нужно, Гриммджоу? Он смотрел прямо в его глаза, ища в них не только желание, но и осознание последствий. Они были из разных команд. Из разных стран. Их карьеры были на взлёте, и любой скандал, любая утечка могли уничтожить всё. Романтика? Чувства? Это было смешно. Но секс без обязательств? Вряд ли это было шибко лучше всего, что было названо. Гриммджоу отвел его руку от своих губ, но не выпустил её, а прижал к кровати рядом с головой Ичиго. Куросаки вздёрнул брови. Парень опустил лицо в сгиб его шеи, и Ичиго почувствовал, как горячее дыхание обожгло чувствительную кожу, как губы едва коснулись ключицы. — Куросаки... — прошептал Гриммджоу, и его голос был полон странной, горькой одержимости. — Я хочу тебя почти так же сильно, как и ненавижу. Ичиго почувствовал, как по спине пробежала холодная дрожь. Это было честнее, чем любые признания в любви. Это была правда, выжженная в самой сути их противостояния. — Это может поднасрать нам обоим, — настаивал Ичиго, но его протест уже терял силу. Рука Гриммджоу на его талии спустилась ниже, ладонь легла на внутреннюю поверхность бедра, и всё его тело отозвалось на это прикосновение предательским трепетом. — Если кто-то узнает... — о, а ты уже собираешься кому-то рассказывать? — усмехнулся Гриммджоу. Его пальцы слегка сжали мышцу бедра. Ичиго сдался. Окончательно. Он больше не боролся — ни физически, ни морально. Он обхватил шею Гриммджоу обеими руками, впутал пальцы в короткие, жёсткие волосы у его затылка и потянул его вниз, к себе. Их первый поцелуй не был ни нежным, ни робким. Это было столкновение. Голодное, яростное, полное конкуренции даже в этом. Губы, зубы, языки — всё было оружием, всё стремилось подчинить и поглотить. В нём не было и тени романтики или любви. Была только чистая, первобытная страсть, вырвавшаяся на свободу из-под груза ненависти и спортивного соперничества. Они обрывисто дышали друг в друга, стонали, кусали губы. Гриммджоу разорвал поцелуй первым, оторвавшись с влажным звуком. Его глаза в полумраке горели. Он провёл языком по опухшей нижней губе Ичиго, а потом медленно, по-змеиному, прошёлся мокрой, горячей траекторией от его подбородка вниз, к ключице, оставляя на коже след блестящей слюны. — Отсосёшь мне? — прошептал он прямо в кожу, и его голос дрожал от нетерпения и власти. Ичиго лишь хмыкнул в ответ — звук, полный вызова и согласия. Он медленно, не сводя с Гриммджоу глаз, сполз с кровати и опустился на колени между его расставленных ног. Его движения были нарочно медленными. Он потянул за пояс спортивных штанов Гриммджоу, стянул их вниз вместе с боксерами. В воздухе повисла тишина, напряжённая и густая. Ичиго облизал собственные пальцы, смочив их слюной, а затем одной рукой обхватил основание члена Гриммджоу, а другой ухватился за его икру, чувствуя под ладонью твёрдую, рельефную мышцу. Он склонился, влажный кончик его языка медленно, нежно провёл по самой чувствительной части головки. Наверху раздался сдавленный, хриплый стон. Гриммджоу откинул голову назад, впившись пальцами одной руки в простыню, а другой — в рыжие волосы Ичиго. Но не толкал, не направлял — просто держал, не давая вырваться. Ичиго продолжал. Медленно, методично. Он облизывал, целовал, слегка посасывал, изучая реакцию по срывающемуся дыханию и дрожи в мышцах ноги под его ладонью. Ичиго знал, что делал. Языком он работал искусно, губы создавали давление, рука у основания дополняла ритм. Он заглатывал глубже, с каждым движением опускаясь всё ниже, пока его нос не упёрся в тёмные, короткие волосы на чужом лобке. Запах кожи, мускуса, чистого мужского возбуждения заполнил все его чувства. Гриммджоу стонал теперь громче. Его пальцы вцепились в волосы Ичиго, спутанные и влажные от пота. Он не мог больше лежать без дела. Его бёдра начали двигаться навстречу, мелко, судорожно подрагивая. Его дыхание стало прерывистым, хриплым. — м... да... вот так, блять... — вырывались у него сдавленные ругательства. Ичиго ускорился. Его собственное возбуждение было почти болезненным, теснящимся в тесных шортах, но он игнорировал его, полностью сосредоточившись на теле под своим контролем, на власти, которую он сейчас имел над тем, кто сегодня помыкал им на льду. Это была месть своего рода. Через несколько минут, тянувшиеся долго и почти мучительно, Гриммджоу напрягся всем телом. Его пальцы впились в кожу головы Ичиго. — Я.. сейчас... — успел он прохрипеть предупреждение, но Ичиго не отстранился. Наоборот, он прижался ещё плотнее, приняв всё, глубоко в глотку, сглатывая судорожно, почти без рефлекса. Оргазм, казалось, выбил из Гриммджоу всё напряжение последних суток. Он рухнул на спину, тяжело дыша, его тело обмякло. Через мгновение он приподнялся, помог Ичиго подняться с колен — движение неожиданно бережное — и тут же, не дав опомниться, втянул его в ещё один поцелуй, глубокий, влажный, полный благодарности. — бля... Это — он говорил, прерываясь, его губы скользили по щеке Ичиго к самому уху. — Понятия не имею, что сказать, но... это был самый лучший минет в моей ебучей жизни. Его дыхание было горячим и неровным. Ичиго, сам с трудом переводя дух, чувствовал странную смесь гордости, опустошения и нарастающей тревоги. Точка невозврата была пройдена. — Что ты собираешься делать теперь, Гриммджоу? — спросил он тихо, обнимая парня перед собой, чувствуя под ладонями горячую, влажную кожу его спины. Он поднял глаза, ища в его взгляде хоть что-то, кроме звенящей похоти. Гриммджоу замер в его объятиях на секунду, будто наслаждаясь этим мимолётным контактом. Потом что-то в нём снова щёлкнуло. Защитный механизм, холодный и безжалостный, захлопнулся. — Я? — он вырвался из объятий резким, почти отталкивающим движением. — Надену штаны, кроссы и уйду в свою комнату. Утром уеду домой, в Швецию. И буду думать о нашей следующей встрече. В следующем году. Он говорил это, уже на ходу натягивая штаны, запихивая в них майку, находя свои шлёпанцы. Его движения были резкими, отрывистыми, как у человека, спасающегося от пожара. — Гриммджоу ты блять... — начал Ичиго, но тот уже был у двери. Он даже не оглянулся. Просто выскользнул в коридор, и дверь захлопнулась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Ичиго остался сидеть на краю кровати. Звук хлопнувшей двери отозвался в тишине комнаты. Он тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу, чувствуя липкость на губах, странный солноватый вкус во рту и полное, оглушающее опустошение. Возбуждение спало, оставив после себя только холодный осадок и рои тревожных мыслей. «Может, оно и к лучшему, — попытался убедить себя его внутренний голос, звучавший устало и безнадёжно. — Быстро, без последствий, каждый пошёл своей дорогой». Но он знал, что это не так. Ничего не закончилось. Всё только началось. И теперь, кроме ненависти и спортивного соперничества, между ними возникла эта новая, невероятно опасная связь. Притяжение, которое было сильнее любой логики. Он повалился на спину, уставившись в потолок, и полностью провалился в пучину своих мыслей, пытаясь осмыслить только что произошедший обвал реальности.

***

Гриммджоу не пошёл в свой номер. Он побежал. Его ноги в дорогих кроссовках шлёпали по холодному ковровому покрытию коридора, тело било мелкой дрожью — не от холода, а от адреналина, стыда и панического ужаса. Он с грохотом ворвался в свою комнату, захлопнул дверь так, что задрожали стены, и прислонился к ней спиной, как будто отгораживаясь от погони. Ведомый только яростью, он со всей силы ударил кулаком в ближайшую стену. Удар был болезненным. Боль пронзила костяшки, но была ничто по сравнению с тем, что творилось у него внутри. — БЛЯТЬ! СУКА! ЧТО, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, СО МНОЙ НЕ ТАК?! — он кричал, не сдерживаясь, его голос сорвался на вопль. Он метался по комнате, как дикий зверь в клетке, рвал на себе волосы, царапал кожу на груди через майку. Его глаза дико блестели, по щекам, против его воли, текли горячие, злые слезы. Слёзы унижения и ненависти. К себе. — Нет, нет, нет, нет, сука, НЕТ — он бормотал, как мантру, сжимая голову руками. — Я не блядский гомосек! Maldita sea¡ Он ненавидел себя. Ненавидел за то, что ему это понравилось. Понравилось смотреть, как сильный, мускулистый парень извращается над ним. Понравилось чувствовать эти мощные руки на своём теле. Понравился вид мужского торса, напряжённых мышц живота, этого дерзкого, вызывающего взгляда снизу вверх. Это было неправильно. Отвратительно. Не то, чему учил его отец. Не то, что приемлемо в его мире, мире жёсткого спорта и ещё более жёсткого патриархата дома. Он швырнул бутылку воды в стену. Она отскочила и покатилась по полу. Он плюхнулся на кровать, уткнувшись лицом в подушку, стараясь заглушить крик ярости, который рвался из его горла. Но постепенно, по мере того как ярость отпускала, на смену ей приходила попытка придти в себя. Он заставил себя дышать глубже. Заставил подумать логически. «Ичиго. Парень. Да еще и красивый. Очень. Он сделал мне... невероятно жаркий минет. И всё... Почему я, блядь, не могу думать ни о чём другом?» Все попытки рационального объяснения разбивались в прах, как только перед его взором снова возникали те самые жадные карие глаза. Глаза, которые ещё несколько часов назад переполнял гнев. Глаза, которые смотрели на него сегодня снизу вверх, в полумраке гостиничного номера, пока их владелец... «БЛЯТЬ!» Он снова зарычал в подушку, сжимая её в бессильных пальцах. Борьба была проиграна. Он не мог отрицать очевидное. Его тело, его подсознание уже всё решили за него. И этот факт был ужаснее любого поражения на льду. Он чувствовал себя предателем. Предателем своего отца, своих принципов, всего, что он о себе знал. Он лежал, глядя в потолок, и в голове его, помимо ярости и страха, начинала проклёвываться другая мысль. Мысль, от которой становилось ещё страшнее, но и... странно спокойнее. Мысль о неизбежности. В следующем году они встретятся снова. На льду. Он будет знать. Ичиго будет знать. Между ними будет не только вражда. Будет эта тайна. — Блять... — прошептал он в темноту уже без злости, капитулировав. «Увидимся через год, Куросаки.» Фраза, сказанная на пороге, была не прощанием. Это была клятва. И вызов. Теперь их игра велась на двух полях сразу. И правила на втором были неизвестны ни одному из них. Тишина в комнате сгущалась, затягивая его, как трясина. За окном Саскатун окончательно погрузился в ночь, и только одинокая луна наблюдала за тем, как рушится и заново собирается в иной конфигурации мир молодого хоккеиста по имени Гриммджоу Джагерджак.

***