Мы — лёд

***

Гриммджоу лежал на кровати, раскинув руки в стороны, и смотрел в потолок невидящим взглядом. В комнате стояла тишина, которая бывает только глубокой ночью в больших отелях — где-то далеко гудел лифт, едва слышно шумела вентиляция, но эти звуки лишь подчёркивали пустоту вокруг. Он пытался понять, зачем судьба преподносит ему такие страдания. Ичиго. Мысль о нём вспыхивала в голове снова и снова, как навязчивый кадр, который невозможно вырезать. Гриммджоу перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку, всё ещё хранящую чужой запах, и глубоко вдохнул. Пахло потом, недорогим гелем для душа и чем-то сладким — может, самим Ичиго, может, просто показалось. Ичиго — самый невероятный человек из всех, кого он встречал. Гриммджоу не мог понять: почему именно он? Что в нём такого? Он перебирал в памяти чужие лица — были и красивее, и доступнее, и проще. Но ни одно не заставляло сердце биться чаще. Ни одно не выбивало почву из-под ног одним только взглядом. Может, дело в его вечно хмуром и серьёзном взгляде? В том, как Ичиго смотрит на мир так, будто всё время решает сложную задачу? В его стремлении и упорстве, с которым он на льду превращается в неуправляемое стихийное бедствие? А может, в его шелковистых рыжих волосах, которые вспыхивают пожаром в свете ламп над стадионом? Или в теле, усыпанном веснушками — Гриммджоу считал их когда-то, в одну из редких минут нежности, ведя пальцем по чужой спине, и сбился после сотни. В этом человеке ему нравилось всё. А вот в себе — ничего. Гриммджоу ненавидел себя. Это чувство жило в нём всегда, сколько он себя помнил. Маленький мальчик из приюта, на которого было жалко смотреть. Проблемный. Слишком злой. Слишком громкий. Слишком неправильный. Он снова сделал Ичиго больно. Когда он взял его сегодня — грубо, не сдерживаясь, — в голове свербело мерзкое ощущение, будто он его насилует. Будто пользуется тем, что Ичиго сам пришёл, сам согласился, сам лёг в эту постель. Но разве это меняет дело? Разве желание другого человека оправдывает то, как Гриммджоу поступил с ним сегодня? Воспоминания всплывали кусками: чужие подрагивающие ресницы, сдавленные вздохи, пальцы, вцепившиеся в простыни. Будет ли Ичиго сейчас рыдать в своей подушке? Будет ли проклинать тот момент, когда согласился на эту встречу? Гриммджоу представил это — и внутри всё перевернулось от омерзения к себе. Снова по его вине будет страдать человек. Снова. Он ненавидел себя, но обожал Ичиго. И не мог сказать о том, что любит. Любовь. Смешное слово. Детское. Наивное. Гриммджоу не верил в любовь. В приюте не было любви. В доме Айзена была дисциплина, были правила, были обязательства — но не любовь. Отец никогда не говорил искренне, что гордится им. Только ставил условия, контролировал каждый шаг, напоминал, кто платит за эту жизнь. Он не должен любить Ичиго. Он не может его любить. Это неправильно. Хоккей — мужской спорт. В раздевалках постоянно шутят про геев, про пидорасов, про то, как это отвратительно. Гриммджоу всегда смеялся вместе со всеми. Всегда поддакивал. Всегда надевал маску, за которой было тошно и страшно. Но сегодня, снова видя эти подрагивающие ресницы, обрамляющие янтарного цвета глаза, он понял, всё что он говорил раньше — ложь. Он снова пробежал стометровку от бога. И, наверное, готов бежать без остановки всю оставшуюся жизнь, только бы видеть этот взгляд снова.

Он боится отца.

Айзен не просто рассердится — он уничтожит. Сделает так, что от карьеры Гриммджоу не останется и следа. Перекроет все контракты, все возможности. Наймёт адвокатов, психологов, пресс-секретарей, которые превратят его в посмешище. Отец умел наказывать. Гриммджоу знал это лучше других. Он боится общества. Боится, что о них узнают, начнут обсуждать, смаковать детали. Хоккейный мир тесен. Слухи разносятся быстрее, чем шайба влетает в пустые ворота. Их будут судить. Презирать. Он боится тех самых молодых ребят, которые видят в нём кумира. Тех, кто покупает джерси с его фамилией, кто повторяет его манеру игры, кто мечтает когда-нибудь стать таким же. Что они подумают? Потеряют уважение? Поймут, что их идол не идеален — что он реальный, живой, ему больно, и он любит не девушку, а парня? Череп давил на воспалённый мозг, как в тисках. Горячие слёзы снова скатились по щекам. Гриммджоу плакал редко. Он вообще старался не показывать слабость — это было первое правило выживания в доме Айзена. Слёзы считались роскошью, которую никто не мог себе позволить. Но сейчас, в пустой комнате, когда никто не видел, он снова позволил себе эту слабость. Он не знает, что ему делать.

***

— Слышьте, ребят, а вы знали, что Дэвид — пидорас? Ха-ха-ха-ха, бля-я-я, пиздец, позорище! — голос Майкла разнёсся по раздевалке, отражаясь от кафельных стен и металлических шкафчиков. Было раннее утро, за окном только начинало светать, но они уже здесь — будущие звёзды хоккея, лучшие из лучших, те, кого отобрали в эту спортивную школу при академии. Пахло потом, резиной и мазями. Кто-то перематывал клюшки, кто-то уже натягивал форму, кто-то просто сидел на скамейках, дожидаясь первой утренней тренировки. — Ого, Майкл, ты щас не шутишь? — подхватил Райан, долговязый парень с вечно взлохмаченными светлыми волосами. Он отложил клюшку и подался вперёд, явно заинтересованный. — Да не, ребят, точно говорю. Мне вчера рассказали парни из третьего корпуса: он кому-то из ихних в любви признался. Представляете? Пришёл, значит, такой Дэвид, весь из себя, и давай там в любви распыляться, — Майкл изобразил театральный жест, прижав руку к груди. — Вообще псих. — И чо? — спросил кто-то из угла. — А то! Тот парень, которому он признался, — Майкл сделал паузу для драматического эффекта, — сломал ему нос. Вмазал так, что Дэвид улетел в сугроб. И правильно! Будет знать, прежде чем делать такую хуйню. По раздевалке прокатилась волна одобрительных смешков. — Ха-ха-ха, будет знать, — поддержал Райан. — Мы всё-таки будущие звёзды хоккея! Мужиков любить — не нам. Тут бабы есть для таких вещей. — А я слышал, что в НХЛ таких полно, — подал голос тихий паренёк с краю. — Типа, там многие скрываются. Боятся, что карьере конец. — Ну так правильно боятся! — Майкл стукнул кулаком по шкафчику. — Потому что если узнают — всё, пиши пропало. Кому нужны педики в команде? Представьте, заходишь в раздевалку, а он на тебя смотрит. Брр. Прикиньте, если у него еще и встанет. — Гриммджоу, а ты чё завис? Гриммджоу вздрогнул, выныривая из своих мыслей. Он сидел на скамейке, уставившись в одну точку на полу, и не слышал половины разговора. — А? — он поднял голову и встретился взглядом с Майклом. — Да так, задумался. А так да, полностью согласен. Дэвид — хуесос. Буквально. Слова вылетели сами, на автомате. Гриммджоу натянул привычную дерзкую ухмылку и нервно зачесал рукой свои непослушные кудрявые волосы, тогда ещё темные. Пальцы слегка дрожали, и он надеялся, что никто не заметит. Майкл довольно кивнул и продолжил травить байки, но Гриммджоу уже не слушал. В голове крутились мысли о том, как в прошлом году он сказал отцу, что ему, кажется, нравятся парни. Это был вечер. Они сидели в кабинете Айзена — огромная комната с дубовыми панелями, тяжёлыми шторами, портретами каких-то важных людей на стенах. Отец пил виски, листал какие-то бумаги и выглядел абсолютно непроницаемым. — Отец, я... — Гриммджоу тогда было четырнадцать, и он чувствовал себя маленьким и никчёмным. Будто ему снова шесть лет и его только привезли из приюта. — Мне кажется... Я думаю мне могут нравиться парни. Айзен даже не отложил бумаги. Он просто поднял взгляд поверх очков — холодный, изучающий, как у учёного, рассматривающего под микроскопом любопытный, но бесполезный образец. — Вот как, — сказал он ровно, без эмоций. — И что ты хочешь, чтобы я с этим сделал? — Я... не знаю. Просто подумал, вы должны знать. — знать? От тебя я должен знать только о том, каких успехов ты уже достиг, — Айзен отложил бумаги и сложил руки на столе. — А твои... предпочтения, Гриммджоу. Если они повлияют на мои планы, ты же знаешь, что окажешься крайним? — Да, отец. — вот и хорошо. Тогда забудь и не думай об этом. Это пройдёт. Такое часто бывает у подростков твоего возраста. Гриммджоу кивнул и вышел из кабинета на ватных ногах. Сердце билось как бешеное. Он старался забыть. Задвинуть подальше. Не думать. Но сейчас, слыша от других парней эту липкую, вязкую ненависть к таким, как он сам, ему становилось физически дурно. К горлу подкатывала тошнота, ладони потели, сердце колотилось где-то в горле. Мне не нравятся парни Нет, меня не интересуют отношения, я не хочу отвлекаться от спорта Я не гей Я… .... — Гриммджоу! — окликнул тренер из коридора. — Ты сегодня играть собираешься или будешь там сидеть? — Иду! — крикнул он в ответ и резко поднялся. Он заткнул внутренний голос, прежде чем тот успел договорить.

***

В комнате было душно. Кондиционер работал на полную, но воздух всё равно казался спёртым, тяжёлым. Вокруг было грязно. Гриммджоу вообще не любил убираться, считал это пустой тратой времени, но сейчас бардак казался особенно мерзким. Пустые банки из-под энергетиков на тумбочке, разбросанная одежда, полотенце, брошенное на спинку стула. Он закрыл глаза и представил, что рыжий всё ещё рядом. Что можно протянуть руку и коснуться тёплой кожи. Услышать дыхание. Но Ичиго не было. Рыжий, наверное, уже давно видит десятый сон в своём номере. Может, жалуется кому-то на Гриммджоу. Может, проклинает тот день, когда согласился на эту дурацкую встречу после молодежного матча.

Плевать.

Гриммджоу повторил это слово несколько раз, как мантру, пока сон окончательно не забрал его в свои тяжёлые объятия. Завтра — новый день. Новые проблемы. Тренировки, интервью, фотосессии — всё, чем заполнена жизнь профессионального спортсмена. Но сейчас единственное, чего он хотел — не просыпаться.

***

Июль. Летняя предсезонка в самом разгаре. Тренировки начинались в шесть утра и заканчивались поздним вечером. Лёд, зал, тактика, физиотерапия — каждый день был расписан по минутам. Дружеские матчи с другими клубами, медосмотры, подготовка к новому сезону, который обещал быть адским. Было время, когда ещё будучи детьми, все отдыхали в спортивных лагерях. Ичиго вспоминал те дни с какой-то щемящей тоской: никакой ответственности, только игра, только лёд и друзья вокруг. А сейчас — работа, работа и ещё раз работа. Каждый выход на лёд будто последний, Куросаки отдавался полностью своему делу даже на тренировках. Ичиго будто жил своей второй жизнью на льду. С каждым новым годом он становился всё сильнее, быстрее, техничнее. Казалось, нет предела его возможностям. Самый перспективный игрок НХЛ, самый успешный хоккеист своего возраста — эксперты наперебой писали о нём статьи, пророчили великое будущее и сравнивали с легендами. После очередного дружеского матча с другим клубом к Куросаки подошёл Винсент. Они были в команде уже второй год, и за это время успели стать если не друзьями, то приятелями точно. Винсент был из тех людей, кто всегда улыбается. Белокурый, высокий, с открытым лицом и заразительным смехом. Он нравился всем. Девушки вились вокруг него роем, парни уважали за надёжность в игре и лёгкость в общении. — Эй, рыжуля! — Винсент хлопнул его по плечу, когда они выходили со льда. Пот ручьями стекал по лицу, дыхание всё ещё было тяжёлым после интенсивной игры. — Я знаю, ты у нас самый правильный и прилежный спортсмен, но тут у нас в городе намечается закрытая вечеринка для «популярных» ребят. Хочешь пойти? Все будут рады тебя увидеть. Ичиго вытер лицо полотенцем и посмотрел на Винсента. Глаза у того горели предвкушением — явно сам очень хотел попасть на эту тусовку. — Я, честно, не знаю… — Ичиго задумался. Вечеринки были не его стихией. Он предпочитал тихие вечера, хорошую книгу или просто сон после тяжёлого дня. — Но мне интересно: откуда у тебя приглашения на такое мероприятие? Я, может, и не против, просто любопытно. — Ха! — Винсент расплылся в улыбке ещё шире. — Мой хороший друг там работает. Барменом, представь! Он выбил несколько проходок для своих. И сказал: без тебя не приходить. Понимаешь? Он твой большой фанат! Винсент подмигнул и сунул в руку Ичиго пластиковую карточку с золотым тиснением. На ней было только название клуба и дата. — Если надумаешь, — добавил Винсент, уже разворачиваясь, — знаю, там будет одна милейшая девушка. Очень похожа на тебя, только ещё популярнее. Звезда экранов, между прочим. Он рассмеялся и ускакал в душ, оставив рыжего одного в раздевалке. Вот придурок! Ичиго покрутил карточку в пальцах. Пластик был приятным на ощупь. Золото поблёскивало в свете ламп. Почему бы и нет? — подумал он. — Может, стоит хоть раз выйти из зоны комфорта? Не долго думая, он сунул приглашение в спортивную сумку и скинул сверху снаряжение. Пойду, — решил для себя Ичиго и, закинув сумку на плечо, покинул раздевалку.

***

Музыка была настолько громкой, что аж уши закладывало. В висках чувствовалась неприятная пульсация. Клуб оказался огромным — несколько этажей, бархатные диваны, мерцающие огни, дым-машина, создающая иллюзию тумана. Вокруг — куча молодых людей, лица которых Ичиго точно видел по телевизору или в соцсетях. Актеры, музыканты, блогеры, спортсмены из других лиг. Как только рыжая макушка появилась на территории заведения, десятки взглядов устремились к нему. Ичиго почувствовал себя неловко — слишком много внимания, слишком много оценивающих глаз. Винсент, увидев друга, обрадовался. Оставив девушек, с которыми только что мило болтал, он тут же отправился к Куросаки. — Эй, рад тебя видеть! — закричал он, перекрикивая музыку. — Пойдём, провожу к бару! Взяв Ичиго под локоть, Винсент повёл его через толпу в самую середину зала. Люди расступались, кто-то кивал, кто-то пытался заговорить, но Винсент был неумолим — проталкивался вперёд, как ледокол. Круглая барная стойка сияла огнями. Высокий мужчина за ней — лет тридцати, с татуировками на руках и доброй улыбкой — увидев приближающихся, он заметно удивился. Когда они подошли ближе, на стойке уже стояли два коктейля в высоких бокалах, украшенных фруктами. — Это — твой фанат, — Винсент кивнул на бармена. — Знакомься, Марк. — Ичиго! — Марк протянул руку через стойку. — Чёрт, не думал, что ты действительно придёшь! Это честь для меня. Вот, прошу, коктейль. Всё за счёт заведения. — Ээ… спасибо, — Ичиго пожал протянутую руку и взял бокал. Парень растерянно оглянулся. Вокруг действительно никто не расплачивался — люди просто брали напитки, болтали, смеялись. Бармены работали без остановки, но никто не протягивал терминалы. Ичиго направился искать ближайший столик. Ему хотелось просто уединиться, посидеть в тишине, понаблюдать за всем этим сумасшествием со стороны. Он уже жалел, что пришёл сюда. Наверное, даже при условии, что он так популярен и хорош в своём деле, такая атмосфера ему совершенно не подходила. Слишком много пафоса. Слишком много фарса. Люди здесь играли роли, надевали маски, пытались казаться теми, кем не были. Мечась глазами из стороны в сторону, он заметил пустое место в углу — небольшой столик на двоих, прикрытый полупрозрачной шторкой. Идеально. Он ускорил шаг, стараясь как можно быстрее уже хоть куда-нибудь упасть, и совершенно не заметил девушку, которая сидела за этим столом. — Ой, ты же Ичиго? — раздалось совсем рядом. Ичиго дёрнулся от неожиданности и чуть не пролил коктейль. Как он мог её не увидеть? Девушка сидела в тени, и её рыжие волосы сливались с бархатной обивкой дивана. — Извини, — выпалил он. — Я тебя не заметил. Сейчас уйду, прости, что помешал. — Нет! — она вскинула руку. — Стой, подожди! Оставайся, сколько хочешь. Мне не сложно поделиться местом, к тому же я всё равно тут одна. Она мило улыбнулась и зачерпнула ложечкой мороженое из высокой креманки. Ичиго замер, не зная, что делать. — Я, кстати, твоя большая фанатка, — добавила девушка, съела мороженое и отложила ложку. — Серьёзно. Я смотрю все твои матчи. Ну, когда съёмки позволяют. — Ээ… спасибо, — Ичиго немного сполз с дивана, чувствуя себя неловко. — Я, увы, тебя не знаю, но, кажется, точно где-то видел. Девушка рассмеялась — искренне, заразительно. — Ха-ха-ха, я снимаюсь во многих популярных сейчас сериалах. Но, честно, меня это даже бесит. Люди перестают видеть во мне человека, только роль и персонажа. Подходят на улице и называют не моим именем, а именем героини. Требуют что-то сказать, как она, или сделать такое же лицо. Это… Немного напрягает. В её голосе мелькнула грусть, хотя по лицу этого не скажешь — она всё так же улыбалась. Ичиго почувствовал что-то вроде родства. Он тоже устал от того, что его видят только как хоккеиста, как машину для забивания голов. — Понимаю, — кивнул он. — У нас тоже так. Подходят, просят автограф, но никто не спрашивает, как дела. Могут поинтересоваться ради приличия, но не из-за искреннего интереса. Просто хотят кусочек славы. — Да! — глаза девушки загорелись. — ты меня понимаешь. Слушай, я Орихиме. А ты, раз уж ты здесь и мы уже почти подружились… — она хитро прищурилась, — ты бы хотел провести со мной вечер и пообщаться? Просто тут, в Канаде, у меня совсем нет друзей. А жить здесь, хоть и временно, придётся ещё немало, пока идут съёмки. — Конечно, — Ичиго почувствовал, как напряжение отпускает. — Я не против компании, сам пришёл один. Если честно, терпеть не могу такие тусовки, но Винсент уговорил. — О, Винсент — Орихиме улыбнулась. — Я его видела, он с девушками болтал вон там. Красивый, но, кажется, не мой тип. — А какой твой? — спросил Ичиго просто так, чтобы поддержать разговор. — О, это сложно, — она загадочно повела плечом. — Мне нравятся творческие люди. Дизайнеры, художники… Не спортсмены, извини. — Она подмигнула, показывая, что шутит. Общаться с Орихиме оказалось на удивление легко. Она была весёлой, нежной и приятной. Рядом с ней ощущалось спокойствие, которого Ичиго не чувствовал уже давно. Она не пыталась произвести впечатление, не строила из себя звезду. Просто говорила о жизни, о работе, о смешных случаях на съёмках. Ичиго рассказал о хоккее, о тренировках, о том, как тяжело быть постоянно в центре внимания. Она слушала внимательно, задавала вопросы, смеялась в нужных местах. Он не заметил, как пролетел весь вечер. Они говорили обо всём и ни о чём. О любимой еде, о погоде в Канаде, о дурацких привычках коллег. Орихиме оказалась удивительно простой и настоящей. Когда часы показали далеко за полночь, они поняли, что пора расходиться. Вместе вышли из заведения, и тут же на них обрушился шквал вспышек — папарацци, караулившие выход молодых звёзд, оживились, как свора голодных псин. Рыжая пара азиатов не могла не произвести впечатления. Все камеры тут же были направлены в их сторону. Ичиго услышал, как кто-то выкрикнул: «Куросаки! Сюда!», как защёлкали затворы, как зажужжали видеокамеры. Он посмотрел на Орихиме. Та улыбнулась и, не сговариваясь, взяла его под руку. — Давай устроим им шоу? — шепнула она. — Давай, — улыбнулся Ичиго. Они позировали пару минут, улыбаясь в камеры. Ичиго чувствовал себя странно — обычно он избегал такого внимания, но рядом с Орихиме это казалось почти забавным. Публика любила подобные вещи, хоть Ичиго и не нравилось бурное внимание, сейчас он не был против. Алкоголь ещё играл в крови, и никакого стыда за свои действия он не чувствовал. Как и не думал о последствиях. Они поймали такси, и Ичиго проводил девушку до её отеля. Она жила в том же районе, что и его команда — оказывается, их отели были в пяти минутах ходьбы друг от друга. — Спасибо за вечер, — сказала Орихиме, стоя у входа. — Ты классный. Правда. Может, ещё как-нибудь встретимся? — Давай, — кивнул Ичиго. — Без камер и папарацци. — Договорились. Она чмокнула его в щёку и скрылась за дверями.

***

Уже в своём номере, лёжа в кровати и глядя в потолок, Ичиго вспомнил о Гриммджоу. Они не общались уже давно. С тех пор, как после финала Гриммджоу попросил его выиграть следующий матч. С тех пор, как Ичиго ушёл из его номера, оставив того голым и заплаканным у окна. Они не ссорились. Просто… перестали писать. Перестали звонить. Перестали искать встречи. Ичиго взял телефон и набрал: «Спокойной ночи». И замер в ожидании. Минута. Пять. Десять. Ответа не пришло. Он отложил телефон и закрыл глаза. Может, это к лучшему? Может, Гриммджоу наконец понял, что им не по пути? Утром он проверил телефон — тишина. Ичиго думал: Джагерджак решил всё-таки оставить его. Через неделю — тишина. Может, осознал, что не может, не хочет. Может, оно и к лучшему? Через месяц — тишина. Их отношения не двигались, не продвигались и только давили. Только приносили боль и смятение. Через пол года — тишина.

***

С Орихиме их уже давно считали парой. Газеты пестрели заголовками: «Хоккеист и звезда сериалов», «Великолепная пара». Их фотографировали везде — в кафе, на прогулках, на выходах из ресторанов. Ичиго даже перестал обращать на это внимание. Но между ними не было ничего, кроме дружбы. Орихиме оказалась влюблена в одного известного дизайнера — того самого, про которого говорила в первую встречу. Она писала ему длинные письма, которые не отправляла, покупала журналы с его интервью, вздыхала при его появлении на экране. — Когда-нибудь я решусь, — говорила она. — Подойду и скажу. А пока… тренируюсь на тебе. А Ичиго всё умалчивал свои проблемы с одним вспыльчивым испанцем. Он не рассказывал Орихиме о Гриммджоу. Не рассказывал никому кроме Юджи. Эти чувства были его личной ношей, его крестом, который он нёс молча. Но каждую ночь, ложась спать, он вспоминал голубые глаза, полные слёз, и хриплый голос: «Пообещай, что следующий матч выиграешь ты». Ичиго обещал. Он выигрывал. Матч за матчем. Игру за игрой. Но тот, ради кого он это делал, больше не писал.

***

Тот вечер.

«Спокойной ночи». Телефон пулей полетел в стену и с глухим треском упал на пол. Экран разбился вдребезги, осколки рассыпались по паркету, но Гриммджоу даже не посмотрел в ту сторону. Он сидел за компьютерным столом, уставившись в монитор, и чувствовал, как внутри разгорается неудержимый пожар. На всех страницах, уже как час, светились фотографии Ичиго и этой актрисы. Рыжие, улыбающиеся, держащиеся за руки. Она что-то шепчет ему на ухо — он смеётся. Он поправляет ей волосы — она смотрит влюблёнными глазами. Они выходят из клуба — камеры вокруг, вспышки, и они позируют как настоящая пара. Счастливые. Гриммджоу ни разу не видел такой улыбки рядом с собой. Ичиго рядом с ним всегда был напряжённым. Всегда настороженным. Всегда готовым защищаться или нападать. Между ними вечно искрило, вечно шла борьба — даже в постели. А тут — счастье. Лёгкость. Покой. Он смотрел на фотографии, каждая была невыносимее предыдущей. Они были везде, в каждой новостной ленте. Хватаясь за волосы и выдирая голубые пряди, Гриммджоу захлопнул ноутбук с такой силой, что тот жалобно хрустнул. Он резко встал, опрокинув стул, и направился на кухню. Ноги не слушались, перед глазами всё плыло. На кухне он схватил из бара первую попавшуюся бутылку — виски, дорогой, отец привозил из Шотландии специально для него. Гриммджоу обещал себе не пить его подачки, обещал не принимать от Айзена ничего. Плевать. Сорвал пробку, сделал несколько жадных глотков прямо из горла. Спирт обжёг слизистую, разлился внутри горячей волной. Гриммджоу уселся на диван напротив тёмного телевизора. В его отражении было что-то чужое, незнакомое. Красные глаза, опухшее лицо, дрожащие руки. Он пил. Глоток за глотком. Бутылка быстро пустела. Сам не понял, в какой момент начал рыдать. Сначала просто текли слёзы, потом вырвался сдавленный всхлип, потом его затрясло. Он плакал навзрыд, как не плакал даже в детстве, зажимая рот рукой, чтобы никто не услышал. Плечи ходили ходуном. Ичиго. Ичиго. Ичиго. Имя стучало в голове, как набат. Он представил, как рыжий сейчас где-то там, в своём мире, счастливый. Спокойный. Без него. Гриммджоу решил: в жизни надо менять хотя бы то, что можно изменить. Тело, лицо, волосы — это он контролирует. Вскочив с дивана, он на ватных ногах побрёл в ванную. По пути задел тумбочку, чуть не упал, выругался сквозь зубы. В ванной зажёгся искусственный белый свет, режущий глаза. В зеркале стоял он. Тот самый маленький ущербный, убогий и несчастный мальчик, который, казалось, погиб в автокатастрофе вместе с родителями. Схватив из шкафчика машинку для стрижки и ножницы, Гриммджоу встал перед зеркалом. Трясущимися руками сначала обрезал ножницами длину. Голубые пряди падали в раковину, цеплялись за одежду, разлетались по полу. Он стриг как попало, не глядя, не заботясь о красоте. Потом включил машинку. Провёл по виску — и голубые волосы исчезли, открывая тёмные корни. Ещё полоса. Ещё. Ещё. Он брил под корень безжалостно. Машинка жужжала, вибрировала в руке, оставляя за собой короткую щетину в 3 миллиметра. Корни отросли уже недели три назад — красить было в падлу, да и незачем. Зачем ему теперь этот блядский голубой цвет? Для кого? Когда всё закончилось, он уставился на своё отражение. На него смотрел незнакомец. Тёмные короткие волосы, почти под ноль, делали лицо жёстче, старше, злее. Исчезла та мальчишеская дерзость, которую придавали голубые патлы. Остался только бледный холодный взгляд. Гриммджоу провёл рукой по колючим остаткам былого достоинства. Ощущение было странным. Короткие ворсинки покалывали кожу. Пальцы скользили по щетине, и казалось, что это вообще не его голова. Он развернулся и на подкашивающихся ногах поплёлся обратно в комнату. Перешагнул через опрокинутый стул, через разбросанную одежду, через осколки телефона. Упал на кровать лицом в подушку и сразу провалился в тяжёлый, беспокойный сон.

***

Неделя

Солнце Флориды было безжалостным. Оно заливало золотом пальмы, бассейны и улыбчивые лица туристов, но для Гриммджоу Джагерджака оно погасло полгода назад — в тот самый вечер, когда увидел Ичиго в компании милой девушки. С каждым днём он вяз всё глубже. Он надеялся, что не в депрессии. В каком-то болоте, где нет дна, нет опоры, нет воздуха. Просто серая масса, которая засасывает медленно, но неумолимо. Голова разрывалась от бесконечных попыток понять, где правда, а где он сам себе придумал барьеры. Где настоящий страх, а где просто привычка бояться. Где любовь, а где наваждение. Мешки под глазами с каждым утром становились всё темнее, будто кто-то высасывал из него все соки. Кожа, когда-то смуглая, средиземноморская — подарок от матери, чье лицо он уже не помнил, — теперь напоминала пергамент. Даже яркое флоридское солнце, заставлявшее местных прятаться в тень, больше не могло вернуть ему былой загар. Он стоял перед зеркалом в своей квартире — той самой, в которую вбухал туеву хучу денег несколько лет назад. Дизайнерский ремонт, панорамные окна, вид на океан. Всё кричало о статусе и успехе. И в этом обрамлении стоял человек, которого Гриммджоу не узнавал. Красные глаза из-за давно лопнувших капилляров — последствие бессонницы и того, что он тер их кулаками, когда мысли становились совсем невыносимы. Нездорового цвета лицо — серое, осунувшееся. Красные высыпания по всему телу — нервное. Даже масса, его гордость, его оружие на льду, начала уходить. Мышцы таяли, потому что он перестал нормально есть. Когда он в последний раз обедал? Завтракал? Просто сидел и жевал, как человек, а не как загнанный зверь? Он не помнил. Тренировки превратились в пытку. Тренеры переглядывались, но молчали — пока. Шайбы летели мимо ворот, потому что мысли были не здесь. На большой скорости Гриммджоу влетал в борта, не замечая, что пространство сужается. Пас, который он должен был принять щелчком, уходил в сторону, и партнеры смотрели на него с недоумением. — Джагерджак, твою мать! — орал тренер. — Ты где витаешь?! — Здесь я, — огрызался Гриммджоу, но голос звучал глухо, без привычной ярости. С каждым новым днём он угасал. Как лампа, в которой перегорает нить накала — сначала мерцает, потом тускнеет, потом гаснет совсем. Вечно раздражённый. Вечно подавленный. Две стороны одной медали, которые теперь стали его единственным состоянием. Сейчас, стоя у зеркала, он не видел себя. Перед ним стоял абсолютно другой человек. Может быть, тот самый мальчик из приюта, которого пятнадцать лет назад увозили из Испании. Может быть, тот подросток, который в хоккейной школе впервые услышал, как Майкл и Дэн обсуждают «пидораса Дэвида», и понял, что если кто-то узнает — его просто сломают. Может быть, тот парень, который стоял перед Айзеном и слышал ледяное: «Если ты опозоришь меня — тебя просто не станет». Все эти версии Гриммджоу Джагерджака смотрели на него из зеркала красными глазами, и ни одна из них не знала, как жить дальше. Написать Ичиго он не мог. Он пробовал. Сто раз. Тысячу раз. Открывал чат, смотрел на последнее сообщение, которое Ичиго отправил ему через неделю после той ночи: «Ты как?» Потом ещё одно, через две: «Гриммджоу, ответь». Потом: «Я волнуюсь, придурок». Потом: «Может, я что-то сделал не так?» И каждое из этих сообщений он читал. Но не отвечал. Потому что боялся. Боялся снова войти в его жизнь. Боялся, что помешает. Боялся, что Ичиго сейчас счастлив — с этой актрисой, с Орихиме, с которой его постоянно фотографируют папарацци. Боялся, что, написав, разрушит это счастье. Или, что ещё страшнее, — узнает, что Ичиго вовсе не счастлив, и тогда вина ляжет на него ещё тяжелее. Он листал новости. Видел фотографии: Ичиго и Орихиме выходят из ресторана, Ичиго и Орихиме на премьере какого-то фильма, Ичиго и Орихиме держатся за руки. Они были красивой парой — оба рыжие, оба яркие, оба звёзды. Люди в комментариях писали: «Идеальная пара», «Какие красивые дети у них будут», «Наконец-то Куросаки нашёл своё счастье». Гриммджоу смотрел на эти фотографии и чувствовал, как внутри что-то умирает. Он хотел, чтобы Ичиго был счастлив. Правда хотел. Но не мог принять, что это счастье — без него. Что рядом с рыжим не он. И это «не он» разъедало изнутри сильнее любой кислоты. Он отошёл от зеркала, побрёл на кухню. Открыл холодильник — пусто. Несколько банок энергетика, засохший сыр, бутылка воды. Он взял воду и отпил. Жидкость обожгла холодом, но внутри ничего не изменилось. Телефон лежал на столе. Гриммджоу смотрел на него, как на змею, готовую ужалить. Там, в этом чёртовом телефоне, были сообщения от Ичиго. Непрочитанные. Он не мог их прочитать, потому что если прочитает — придётся отвечать. А если ответит — придётся объяснять. А если объяснит — придётся признаться. А признаться он не мог. Потому что признание звучало бы так: «Я люблю тебя. Я схожу по тебе с ума. Я ненавижу себя за то, что сделал тебе больно. Я не знаю, как быть. Мой отец уничтожит меня, если узнает. Общество уничтожит нас обоих, если узнает. Я боюсь. Я просто трусливое уебище, который не заслуживает даже смотреть в твою сторону». Вместо этого он просто не отвечал. Может быть, так было легче. Для всех. Он сел на пол, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Завтра тренировка. Завтра снова придётся делать вид, что он жив. Завтра снова шайбы будут лететь мимо, а тренер будет орать. А послезавтра — снова то же самое. И так каждый день. Он не знал, сколько ещё протянет в таком режиме. Может быть, организм просто возьмёт и выключится — как лампа с перегоревшей нитью. Может быть, это было бы даже к лучшему. Телефон на столе мигнул. Гриммджоу вздрогнул, открыл глаза. Потянулся, взял в руки. Сообщение от Ичиго. «Я знаю, что ты читаешь это. Я знаю, что ты не ответишь. Но я всё равно буду писать. Каждую неделю. Потому что я помню, как ты смотрел на меня тогда. И как ты плакал. Я блять, волнуюсь, Гриммджоу. Просто ответь уже. Хотя бы „отвали“, но ответь. Пожалуйста». Гриммджоу смотрел на экран, и строчки плыли перед глазами. Он набрал ответ. Сотню раз. Сотню разных ответов. От «отвали» до «я люблю тебя и не могу без тебя жить». Потом выключил телефон и бросил его на кровать. Лучше не отвечать. Лучше молчать. Лучше исчезнуть, чтобы не мешать. Он лёг прямо на пол, на холодный кафель кухни, и закрыл глаза. Холод немного притуплял боль. Или ему просто казалось.

***

Канада встречала вечер медленно падающим снегом и ледяным ветром. Ичиго лежал на кровати в своей квартире и смотрел в потолок. Шесть месяцев. Сто восемьдесят дней. Четыре тысячи триста двадцать часов. Он считал. Он не мог не считать. Каждый день без ответа откладывался в голове тяжёлым камнем, и камней этих была уже целая гора. Он перебирал в памяти детали. Каждую секунду того вечера, каждое слово, каждый взгляд. Может быть, дело в той первой встрече, несколько лет назад, на молодёжном турнире? Ичиго тогда ещё не знал, кто такой Гриммджоу Джагерджак, просто видел голубоволосого парня с дерзким взглядом и почему-то запомнил. Запомнил навсегда. Может быть, дело в их первом серьёзном столкновении на льду, когда они чуть не подрались после матча? Гриммджоу тогда смотрел на него с такой ненавистью, что Ичиго на секунду стало страшно. Может быть, проблема началась ещё тогда, когда они впервые заговорили не на льду, а в коридоре отеля? Гриммджоу был резким, грубым, но в его голосе проскальзывало что-то... Ичиго не мог подобрать слово. Что-то, от чего сердце пропускало удар. А может, они изначально были одной большой проблемой? С самого начала, с первого взгляда, с первой мысли? Ичиго не знал. Он перебирал варианты, но ответа не находил. Это была замкнутая петля недопонимания и страха. Петля, из которой, кажется, нет выхода. Он помнил тот вечер в отеле после финала. Помнил, как Гриммджоу прижимал его к кровати, как целовал грубо и жадно. И в тот момент Куросаки не сомневался — они оба нуждались друг в друге. Двигались и касались всем телом, пытаясь стать единым целым. Но почему же тогда Гриммджоу сейчас отвернулся от него? «Что с тобой?», — спросил Ичиго тогда. Он помнил, что аккуратно подсел ближе. Гриммджоу не ответил. Только сжался сильнее. А потом Ичиго ушёл. Потому что Гриммджоу попросил. Ичиго пожалел об этом много раз, но время нельзя повернуть вспять. Может, если бы сейчас он вернулся в прошлое, то докопался бы до истины. Понял что происходит с Гриммджоу, поговорил бы с ним. Но тогда он не знал, что делать, поэтому подумал, что делать ничего и не нужно. И за это он получил по заслугам. Полгода тишины. Ичиго писал каждую неделю с тех пор. Он даже не знал зачем. Просто ничего другого уже не оставалось. «Привет. Как ты?». «Я сегодня забил классную шайбу, чтобы ты знал». «Смотрел вчера запись нашей последней игры. Ты был неотразим». Ни одного ответа. Но Гриммджоу не блокировал его. Не удалял из друзей. Не стирал их общие фотографии, которых, правда, почти не было — только несколько случайных с пресс-конференций. Ичиго цеплялся за это. Наверное, это значило, что не всё потеряно? Наверное, это значило, что Гриммджоу хотя бы читает? Наверное... Наверное, он просто дурак, который не хочет смириться с реальностью. Телефон завибрировал. Ичиго схватил его, сердце пропустило удар. Но это была не та голубая аватарка, которую он ждал. Это была Орихиме. «Завтра в семь, как договаривались. Не опаздывай, папарацци будут ждать у входа. Целую ❤️» Ичиго смотрел на сообщение и чувствовал пустоту. Орихиме была хорошей. Доброй, красивой, заботливой. Они действительно стали близки за эти полгода — насколько это возможно с человеком, который влюблён в кого-то другого. Орихиме знала. Не в деталях, конечно, но знала, что у Ичиго есть кто-то, кто занимает его мысли целиком. — Завтра снова будут писать, какая мы красивая пара, — пробормотал Ичиго в потолок. — Снова будут обсуждать, когда поженимся и сколько будет детей. Он перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку. Ичиго вдруг остро захотелось оказаться в том номере отеля, вдохнуть запах, который остался на подушке Гриммджоу. Тот самый, сводящий с ума. Воспоминания нахлынули волной. Его глаза. Яркие, словно горящие изнутри. Его руки. Сильные, обтянутые мышцами и кожей, налитой бронзой. Казалось именно в них скопилась и отросла вся наглость и беспардонность Гриммджоу, ведь именно эти две шальные культи первым делом раздвинули ноги Ичиго, когда они оказались в постели. Его крепкая спина. Широкая, с выступающими лопатками, когда он наклонялся над раковиной в ванной. Вздымающаяся от тяжелого дыхания. На ней можно было бы лежать часами, чувствуя тепло и упругую гладкость кожи. Мягкие, шелковистые волосы. Голубые, как небо над океаном. Ичиго помнил, как пропускал их сквозь пальцы. Его низкий голос. С хрипотцой, с этим дурацким испанским акцентом, который делал даже обычные слова чем-то особенным. «Te follaré tanto que olvidarás tu nombre» — «Я трахну тебя так сильно, что ты забудешь своё имя». Ичиго выучил эту фразу. Нашёл в интернете перевод. И переслушивал голосовое, которое Гриммджоу отправил ему когда-то, снова и снова, просто чтобы слышать этот голос. Он скучал. Ему так не хватало всего этого. Ичиго сел на кровати, потянулся к телефону. Открыл чат. Напечатал: «Я знаю, что ты читаешь это. Я знаю, что ты не ответишь. Но я всё равно буду писать. Каждую неделю. Потому что я помню, как ты смотрел на меня тогда. И как ты плакал. Я блять, волнуюсь, Гриммджоу. Просто ответь уже. Хотя бы „отвали“, но ответь. Пожалуйста». Отправил. И замер, глядя на экран. Тишина. Ичиго чувствовал, как внутри всё обрывается. Почему он не отвечал? Что такого страшного происходит в голове этого человека, что он не может написать даже «отстань»? Ичиго почувствовал себя опустошенным и отложил телефон, лёг на спину, уставился в потолок. Неужели Гриммджоу настолько не мог ему довериться? Ичиго был готов принять его любым. Только если бы Гриммджоу сам.. К чёрту. ...Завтра будет новый день. Завтра он встретится с Орихиме, будет улыбаться для камер, держать её за руку, делать вид, что всё хорошо. А послезавтра снова будет проверять телефон.

***