Непрощённый

.Если попытаться назвать это одним словом, то Мирайель назвал бы это — странно. В глазах резко посветлело. Тут было на удивление тихо по сравнению с шумными небесами. Но, несмотря на тишину, в этом месте ощущалось что-то опасное. Воздух уже не привычно обволакивал тело и крылья, он давил, словно пытался проникнуть под кожу. Глаза ангела задергались. Не было темно, но и светло тоже не было. Словно неумелое дитя, Мирайель распахнул глаза, делая это в первый раз. В них тут же ударил яркий свет, пусть и исходивший от серого неба. Шум сражений постепенно подступал к нему. Вибрации шагов уже затрагивали тело. Оно начало слегка подергиваться, разворачиваясь к небу. «Тяжело…» — подумал Мирайель, после чего ужаснулся. Зрение начало опять темнеть, в голове шум становился только сильнее, что-то внутри горело и сжималось, заставляя снова рваться вперед. Веки то опускались, то распахивались. Глаза осматривались, пытаясь понять, в чем же, собственно, проблема, пока рот резко не открылся и не впустил воздух внутрь. Что-то там открылось словно в первый раз. Опять жжение. Ангел учился делать то, что прежде не делал, — дышать. Тихие хрипы доносились из рта, тьма в глазах отступила. Неизвестно, сколько он так пролежал, просто дыша и моргая, пока смотрел в небо, но его поток одиночества прервала капля дождя, упавшая в область между бровей и после скатившаяся к глазу. Мирайель попытался смахнуть ее ресницами, но не вышло: вода затекла прямо под веко, создав больше дискомфорта, чем ожидалось. С необыкновенной резкостью, обычно недоступной ангелам, так как они по своей природе существа спокойные и нежные, рука, похожая на Отцовскую, смахнула каплю воды в сторону. За этим движением опять последовала боль. Скрипучая, словно кто-то пытался ехать на ржавых колесах. Губы ангела дрогнули, но тут же замерли. Терпи. Нужно подняться. Контроль над формой постепенно возвращался. Сначала рука, потом вторая, нога, таз — и вот Мирайель уже лежит на животе на прохладном и мокром от дождя грунте, осматривая окрестности. За горизонтом уже садилось солнце. Отдаленный шум каких-то взрывов и перемещений отходил все дальше на второй план, давая звукам природы выход. Скрипучий тихий звук слышался то там, то здесь, перемешиваясь с гулом ветра и редкими каплями дождя. Ангел полз словно младенец по полю. Растений почти не было, только выброшенная земля, напоминавшая траншеи для такого маленького тела. Впервые Мирайель ощутил что-то новое. Уже не тупую боль в новых конечностях или жар в области лопаток, а холод. Он пронизывал, одновременно борясь со скрипучим звуком в суставах. Ангел прекратил свои движения, жадно хватая ртом воздух, словно его осталось тут совсем мало. Солнце уже совсем село за горизонт, утягивая за собой красный закат и давая дорогу молодому полумесяцу. «Нужно передохнуть», — определенно умная мысль возникла в голове у ангела, и тот без особых раздумий опустил голову на руки и закрыл глаза. Стоило ему открыть их снова, как он опять падал. Мимо него летели его братья, разрывая его кожу. С особой жестокостью это делал Габриэль. Его некогда нежные пальцы теперь проникали под ребра, вырывая сердце, а после он пачкал кровью свои светлые волосы, пока те не становились темно-красными. Тело резко вздрогнуло, возвращая привычную боль. Холод… а еще опять свет. Теперь он тянулся позади него, освещая поле, в котором лежало это тело. … Поселок был весьма скудным. Небольшие глиняные домики с соломенными крышами гнулись к земле. Какие-то уже превратились в развалины, какие-то из последних сил держались, создавая видимость некогда жилого села. Серые тучи растянулись по небу, закрывая солнечный свет. Воздух постепенно становился влажным, предупреждая о надвигающемся дожде. Марфа подошла к окну, и ее белые бровки нахмурились в тени тряпок, что скрывали такие же белые волосы. «Нужно вынести посуду», — подумала она. Голубые глазки заметались по крашеным стенам ее домика. В одиноком шкафу с выломанными дверцами стояло несколько чарок, фарфоровый чайничек с отбитым ушком и самая ее любимая вещь — фарфоровая белая чашка. Любимой она стала по той причине, что единственная имела свою историю. Марфа не помнила начала войны, тогда она только родилась, но вот ее брат Олесь застал то время. Их покойная матушка получила целый сервиз на своей работе в колхозе. Тогда рисунок на нем был четким: золотая нить, на которой распускались три голубых цветка неизвестного ей растения. Годы или же плохое качество стерли яркий цвет лепестков, оставив лишь блеклый голубой контур. Марфа собрала чайник и чарки в обе руки и поспешила на улицу. Сделав в холодной земле четыре маленьких лунки и пятую побольше, она крепко поставила в них четыре чарки и чайничек, перед этим не слишком аккуратно сняв его крышечку. За чашечкой она вернулась в последнюю очередь, перед этим отряхнув руки и контрольно вытерев их о брюки. Она поставила чашечку на небольшой пенек во дворе и с удовольствием от выполненной работы вздохнула. Она уже собиралась уйти в свою глиняную крепость, как черт ее дернул глянуть на поле. Там, среди серых и редко золотых колосков, проглядывало что-то непонятное. Словно силуэт лежащей собаки. У них с отцом была собака, но очень недолго. Моська. Белая, как и волосы Марфы, она едва доставала ей до колен. Летом девочка вышла в поле у дороги, чтобы поиграть со своей Моськой, и неудачно закинула палку прямо на проезжую часть. Собака, не обладая особым умом, выбежала прямо под машину. Девочку еще и отругали за это, поэтому собак Марфа не любила. Белые бровки опять нахмурились, глядя на силуэт. Но девочка решила для себя, что трогать его не будет, хотя бы до прихода отца. …. Кто ты?— Послышался тонкий голосок. Над серым матовым телом , что простянулось на земле словно упавшая птица , склонилась светловолосая девочка, у одной руке у нее была чашечка, а во второй длинная палка. Выглядела она однако ,почти злой хоть тело подрагивало от сильного ветра. — я у тебя спросила!— Марфа ткнула палкой под ребра, но тело не ответило.— Или ты не от сюда? На военного ты не похож, так что отвечай!— На этот раз тело дернулось , когда палка ткнула между ребер, но звука не подало. Марфа словно мышонок отпрыгнула от тела, прижав чашку к груди. Человек,— послышался тихий почти как ветер шепот— человек……. — небесные глаза попытались сконцентрироваться на одном силуэте перед собой, но из-за необычайной слабости веки сами по себе закрылись. Марфа медленно опустила палку , после чего рядом с ней положила и чашку , и настороженно присела рядом с телом загладившая за закрытые веки. Мираэль тихо дышал тем что было похоже на нос, хотя собой представлял две дырки, как и рот. Мало чего человеческого, все же ангелы были пробой пера , и созданы они были не для жизни, а для вечного круга рабства. Что ты такое?— Спросила девочка подняв брови, после чего осторожно подсела ближе и в этот момент глаза ангела открылись. Так резко, что она не успела отпрыгнуть. Небесно голубые, слишком чистые и блестящие на фоне матовой серой кожи, за которой ни солнечные лучи, ни свет луны не успевал зацепиться. Ресниц на веке не было, это можно было сказать обо всех частях его тела. Какие либо волосы отсутствовали, словно ничего лишнего. Марфа тихо взглотнула, после чего осторожно наклонила голову в сторону, чтобы проследить за положением глаз незнакомца. — Ты говоришь по русски, но на местного ты совсем не похож…— девочка замолчала на секунду после чего обернулась в сторону дома, но тут же вернула взгляд на тело, чьи небесные глаза уже встретились с её.— тебя тоже сюда перевезли? Я не помню как тут оказалась, нас перевезли еще до войны. Девочка пыталась разговорить силуэт, но Мираэль лишь молчал и смотрел на девочку. Пока отца не было, Марфа решила выходить его: затянула в хатку, и в течение недели следила за ним, вливала воду в сухой рот, растирала конечности. Она выходила за двери хаты почти что каждый день. Сегодня вернулась она другой, опечаленной что-ли? Небесные глаза зацепились на бледном силуэте который стремительно рухнул на пол , ударившись плечом об шкаф. Мебель тронулась и с самой верхушки упала фарфоровая чашечка, что с треском разбилась. Её рука легла на длинную ногу Мирайелья, и последняя нотка тепла покинула девочку.