Ямочки на щеках

Яркое, жестокое солнце впивалось в веки. Эмма застонала, пытаясь повернуться на бок, и наткнулась на теплое, мягкое тело. Память, отрывочная и резкая, как осколки стекла, вонзилась в сознание.  Она все видела, понимала. Она могла остановить. Но не остановила. Майерс приоткрыла один глаз. Чёрные волосы Дженны растрепались по ее подушке. На ее плече, прямо под ключицей, виднелся легкий, розовый след — отпечаток зубов. — Дженн, — голос сорвался в шепот. Эмма кашлянула. — Дженна, просыпайся. Подруга мотнула головой, уткнулась лицом в подушку и издала стон. — Что? Тихо. Голова раскалывается.- хрипло отозвалась Ортега — Дженна, — старшая села, обхватив колени простыней. — Нам нужно поговорить. О вчерашнем. Дженна медленно перевернулась на спину, прикрыв глаза ладонью. — О вчерашнем? Выпускной был тухленький, —  Ортега попыталась улыбнуться, но получилась гримаса. — Как мы сюда добрались, я вообще, кстати, не помню. — Мы… Дженн,— она сглотнула, заставляя себя говорить четко, вбивая каждое слово, как гвоздь, в эту невыносимую тишину. — Мы пришли сюда. Тоесть, я тебя притащила. И мы переспали. Тишина повисла густая, плотная, будто ее можно было потрогать. Дженна не двигалась. Затем она медленно убрала руку с лица. — Что? — вырвалось у нее хрипло. — Ты совсем рехнулась с похмелья? Какой бред. — Это не бред, — Эмма почувствовала, как ее собственная спокойная, почти отстраненная интонация режет по живому. — Ты целовала меня. Говорила, что я сексуальная. Я помню все. — Молчи! — Дженна резко села, схватившись за голову. Простыня сползла, обнажив плечо с тем самым розовым следом. Она посмотрела на него, и в ее глазах промелькнул ужас. Настоящий, животный ужас. — Ничего такого не было! Я была пьяная в стельку, я вообще не в себе была! Гомофобия, та самая, которую Дженна всегда прятала под маской крутой, прогрессивной девчонки, вырвалась наружу, злая. Она не боялась того, что произошло. Она боялась того, что это могло бы значить. О себе. Страх перед этим значением был так силен, что проще было растоптать все, что было между ними, растоптать саму Эмму, лишь бы отгородиться от этой пугающей возможности. — Я была практически трезвой, — тихо, но отчетливо сказала Майерс, чувствуя, как каменеет. — И я не фантазировала. И я не придумывала. Ты была здесь. Со мной. Этот след явно не сам по себе появился. — Знаешь что, Эм? Может, ты сама чего-то такого хочешь, раз мною, пьяную и беспомощную, воспользовалась? — Младшая выпалила это с такой горечью, словно это была единственная правда в мире. — Я ничего не помню. И не хочу помнить. Забудь. Забудь эту свою больную фантазию. Она сорвалась с кровати, начала с силой натягивать на себя смятую форму, отворачиваясь. Эмма сидела, обняв колени, и смотрела, как рушится мир. Не вчерашняя ночь была катастрофой. Катастрофа происходила прямо сейчас, в этом солнечном, пыльном утреннем свете, в этом ядовитом молчании, разорванном только грубым шуршанием ткани и прерывистым, злым дыханием ее лучшей подруги. Той, которая предпочла сжечь между ними все мосты, лишь бы не пройти по единственному, новому и страшному, что они вчера случайно нашупали.