Не твоя очередь дышать!

–, –`–, {இ Когда пришла в себя, то осознала несколько неутешительных вещей. Первое, я ничего не видела, словно кто-то выключил свет и затащил меня в самую черную, самую мрачную дыру на свете, где не было ни единого источника света. Второе, мое тело было ватным и едва слушалось моих команд. Третье, мои руки что-то крепко обхватывало в области запястий. Когда чувства и сознание полностью ко мне вернулись, то я ощутила себя на чем-то мягком… Видно, это была постель. Мой затылок утопал в нежной подушке. Руки были вытянуты куда-то вверх и неудобно раздвинуты в стороны. Я попыталась сдвинуть их с места, опустить и положить вдоль тела, но что-то их удерживало… похоже на наручники. Вот такого исхода я точно не ожидала. Меня начала охватывать паника, поэтому логичным было позвать на помощь. Но и тут ждал подвох. В моем рту находилось нечто округлое и упругое, нечто что не давало проронить ни единого слова. Все что я могла выдавить, так это неразборчивые обрывки фраз. А дальше я ощутила чьи-то ладони, которые мимолетно скользнули по моим ребрам, как по клавишам, издавая беззвучную музыку. Эти прикосновения были властными и решительными, словно некто отмерял четкие, неоспоримые границы. — Успокойся, — послышался знакомый голос Реджины. — Я ничего плохого тебе не сделаю. «Плохого?!» — попыталась сказать я. — «Скорее освободи меня!» — Ты так забавно мычишь, — усмехнулась она. — Ты же помнишь мое первое условие? «Какое еще первое условие?! Немедленно отпусти меня». Ее пальцы, прохладные и уверенные, не ласкали, а присваивали. Они не просили позволения, находя каждую мою выпуклость плеч, впадину у ключицы, изгиб талии. Каждое ее движение было лишено нежности, одна лишь грубая власть. Она вела подушечками пальцев, как резцом, высекая на мраморе моей плоти невидимый, но ощутимый узор. Я сопротивлялась как могла, но Реджина зафиксировала своим телом мои ноги — единственное, что было еще подвластно мне. Ее пальцы впивались в мягкость моих бедер, оставляя на миг ощутимые отпечатки, которые тут же таяли, уступая место ровному, властному теплу. «Прошу, не надо!» — Не хочешь? Но твое тело посылает иные импульсы, — серьезно проговорила Реджина. — Почувствуй это! Она медленно провела по линии челюсти пальцем, заставив меня запрокинуть голову, обнажив уязвимость горла. Я ощутила кожей новый контакт. Это был контакт ее губ, такой четкий, точный, оставляющий на мгновение прохладным влажным отпечатком, который затем прожигал кожу медленным, неоспоримым жаром. Это были не обычные поцелуи, а горячий шепот языка. Он прокладывал себе путь от шеи к выпуклости ключиц, сначала, с одной стороны, затем с другой, и это было похоже на безжалостную сладострастную пытку, такую неторопливую, лишенную суеты. Затем ее губы скользили вниз, оставляя след, не страстный и порывистый, а преднамеренный, как будто она выжигала невидимые метки собственности. Воцарилось мгновение спокойствия. Я больше не ощущала прикосновений: ни ее грубых рук, ни ее горячих губ, ни ее юркого языка. Неожиданно губы Редины сомкнулись вокруг моего соска, и это не было сосанием — это был укус, холодной и методичной проверкой реакции моего тела. Я дернулась и всхлипнула от неожиданности. — Что там говорил твой врач, фригидность? — прошептала она мне на ухо, обжигая горячим дыханием кожу моей щеки. «Это пытка! А не…» Я ощутила на своей груди ее пальцы рук, которые со всей силы сжали ее. Затем она ослабила хватку и принялась ощупывать мой сосок. — Они уже начали набухать, — продолжала она истязать мое тело. — А мы ведь только приступили к нашему таинству. — Смотри, как они тянутся. Она стала оттягивать мой сосок… Затем повторила тоже самое и с другой грудью. «Прошу! Прекрати! Я не хочу больше! Мне это не нужно!» — мычала ей, но она совершенно не слушала меня. Наигравшись с сосками, она опустилась ниже, начала целовать внутренние стороны моих бедер, и в этом жесте не было и тени поклонения. Была контролируемая милость, пауза — дающая моему телу передышку, затем продолжение, подчеркивающее абсолютную власть. Я то замирала, то вздрагивала, а мое тело предательски отзывалось на каждое ее прикосновение, будто бы желая получить большего. Эти поцелуи медленно разжигали внутри меня давно погасший огонь. Повышали температуру ровно настолько, насколько Реджина считала нужным, открывая и закрывая невидимую заслонку в моем теле — печи. Воздух наполнялся не моими стонами, а тихими, почти неслышными вздохами-признаниями, звуком капитуляции перед методичной, безоговорочной силой. — Вижу, что у тебя действительно проблемы, — неожиданно остановилась она. — Реакция какая-то вялая. Но мы сейчас это поправим и заодно проведем разъяснительную и образовательную часть нашего таинства. «Разъяснительную и образовательную часть?» — я старалась удерживать ясность мышления, так как при таких сладострастных пытках сложно было сохранять самообладание. И о чудо, мне вернулось зрение. Реджина решила снять с меня пелену — маску, тем самым позволив увидеть окружающие меня мир. В этом кусочке пространства, что открывалось мне была она. Она словно материализовалась передо мной, как сгусток запретной фантазии. Багровый латекс облекал ее, словно вторая, идеально гладкая и дышащая кожа, но кожа неживая, холодная, отливающая в свете глубоким, кровяным глянцем. Этот цвет был не просто красным — это был цвет опасного и манящего заката. Он притягивал и пугал, сливаясь в тенях в почти черный тон. Костюм был безупречным архитектурным сооружением, подчеркивающим каждую линию ее тела: высокий, давящий на горло воротник-стойка, резкие плечи, узкая талия, перехваченная широким поясом, и длинные, до самой земли, ноги, сливавшиеся в одну бесконечную, сияющую линию. Каждое ее движение отзывалось тихим, маслянистым шуршанием — звуком, от которого по коже бежали мурашки. Ее лицо, обрамленное темными волосами, собранными в каре, было спокойно и непроницаемо. Губы приобрели багровый оттенок, что и костюм, были сжаты в тонкую, бесстрастную линию. В глазах, темных и отражающих свет, как полированный обсидиан, не читалось ни гнева, ни удовольствия, лишь абсолютный, леденящий расчет. В ее руке, затянутой в тонкую перчатку, покоилась плеть. Не грубая, а изящная, почти ювелирная. Черная, лакированная рукоять идеально лежала в ладони. От нее, как нервные окончания, как черные лучи, свисали несколько тонких, гибких хвостов из кожи. Она не двигала ею. Она просто держала, позволяя кончикам касаться пола. Этого было достаточно, чтобы воздух наполнился не звуком, а значением, острым и неоспоримым. Она была архитектором чужого смирения, живой скульптурой из дисциплины, латекса и тени. В ее облике не было ничего лишнего, ничего мягкого, только линии, цвет, глянец и тишина, звенящая громче крика. И тихое шуршание латекса при малейшем движении звучало громче любого окрика. — Не стоит делать такого удивленного лица, — насладившись вдоволь моей реакций, Реджина нарушила тишину. — Ты же сама этого желала. Теперь получи и распишись вот здесь. Она указала хлыстом на свои стринги… точнее… — Что, никогда раньше не видела страпон? — усмехнулась она. — Ничего, сегодня ты с ним очень близко познакомишься, но сначала мне нужно обработать тебя. «Нет! Я передумала! Не хочу!» — запищала я и стала барахтаться, но Реджина меня не слушала. — Конечно, ты этого не желала. Насмотрелась фильмов, подумала, что это так прекрасно и романтично, но на самом деле все куда хуже. А теперь уже поздно отпираться. Если у тебя не будет потенциала, то я закончу, — немного смягчилась она. — Насильно долго стегать не буду, обещаю. Тишину разрезал не крик, а новый звук — резкий, влажный щелчок, рассекающий воздух, будто саму материю. И следом — резкая боль. Но она была не яркая, а приглушенная. Движения Реджины были экономными, точными и невероятно быстрыми. Рука в перчатке поднималась коротким, резким взмахом, и гибкие черные хвосты плети с шипящим звуком находили свою цель: то мои плечи, то бедра, то сокровенное место. В ее движения не было ни капли ярости. Это было холодное, методичное приложение силы. Каждый удар был подобен отточенному росчерку пера, выводящему на моей светлой коже алое тире, которое тут же вздувалось горящей полосой. Ее лицо под острым каре оставалось почти неподвижным. Лишь легкое напряжение у уголков сжатых губ и прищур темных глаз выдавали предельную концентрацию. На мгновения ее ударов я сжимала глаза, готовясь получить новый болезненный удар… Но, похоже, Реджина прекрасно умела считывать реакции моего тела: каждый мой вздрагивающий мускул, каждый мой сдавленный выдох, каждую судорожную волну, пробегавшую по моему обнаженному телу. Она каким-то образом дозировала боль, подобно дирижеру, задающему жесткий, неумолимый ритм. Удивительно, но у меня не было желания кричать. Воздух вырывался из моей глотки короткими, обрывистыми всхлипами, смешанными с хриплым дыханием, которое усугублялось пронизанным дырками кляпом. Мне пришлось повернуть голову в сторону, чтобы позволить скопившейся во рту слюне просачиваться через отверстия кляпа, вытекать наружу и падать на постельное белье. — Запомни на всю жизнь, что поиск приключений на свою задницу до добра не доводят! — начала читать нотации Реджина. — Ты уже не девочка! — У тебя есть муж, а ты ищешь решение своих проблем без его ведома! «Неправда!» — возразила я и зло посмотрела на Реджину. — «Он знает о моей проблеме» — Что ты там бубнишь? — усмехнулась она. — Хочешь сказать, что он знает о твоих похождениях? Он что куколд? «Куколд?! Я не говорила этого! Прекрати!» — Какая ты воинственная стала при упоминании своего муженька! И это хорошо! Но суть не меняется. Если один супруг не удовлетворяет другого, то значит нужно решить для себя, стоит ли продолжать эту аллюзию на идеальную семью. «У меня все хорошо в семье! Ты просто не знаешь». — И больше всего на свете я ненавижу врунов! Таких лживых людей, что стоят из себя идеальных семьянинов, а сами ходят регулярно налево! Мое тело извивалось в попытке принять удар, адаптироваться к нему, но каждый новый щелчок заставлял меня снова и снова вздрагивать, оставляя на коже очередную пылающую метку. — И запомни на всю жизнь, что это не игра! Наше таинство серьезная вещь, о которой никому нельзя рассказывать, показывать, хвастаться и уж тем более стыдиться. Воздух насытился запахом возбуждения, срасти, латекса и кожи. Звук ударов был четкий, безжалостный. Он задавал новый пульс времени в этой комнате. И в центре бури, среди этих резких движений и моих стонов, была Реджина. Не монстр, а холодный механизм воли, чьи прикосновения оставляли на моем теле не шрамы, а временные, пылающие доказательства своей власти. И в моей голове больше не было места для сомнений, каких-либо сокровенных мыслей. Я слышала лишь спокойный, властный и даже теперь мелодичный голос Реджины. — Удивительно, у тебя есть потенциал. Я не знала, сколько прошло времени с начала пытки, но Реджина осталась довольно своей проделанной работой. Мне казалось, что на моем теле больше не осталось ни единого живого места, который бы не пульсировал, не сигнализировал о пылающей ране, оставленной волей моей надзирательницы. Реджина освободила мой рот от кляпа, так как теперь его роль была сомнительна. Я даже если захотела бы, то не смогла и проронить ни единого слова. Все что я хотела, так это поскорее закончить эту пытку. Мне хотелось просто выбраться из этого кошмара, открыть глаза и оказаться в собственной уютной постели, в компании своего мужа. Но почему мое тело предательски испытывало радость? Почему внутри меня горела похоть? Почему я желала продолжения этих пыток? — Эмма, ты меня слышишь? — припала ко мне Реджина. — Да-а-а… — выдавила из себя я. — Ты почти готова. — К чему… — мои мысли путались. Это был не поцелуй, а поглощение. Не встреча наших губ, а столкновение двух вселенных: темной и светлой. Мне не оставалось выбора, кроме как уступить силе тяготения. Она накрыла меня собой, как штормовая туча солнце. Ее рука вцепилась в мои волосы у затылка, не лаская, а фиксируя, лишая малейшей возможности отстраниться. Другая ладонь впилась в хрупкую линию талии, прижимая к себе так, что между нашими телами не оставалось пространства для воздуха, для сомнений, для чего бы то ни было, кроме этого яростного контакта. Наши губы сошлись не в нежности, а в поединке, где один боец заранее сдался. Губы Реджины, подкрашенные в багровый оттенок, были жесткими, требовательными. Она не целовала, она запечатывала мой рот своим, вытесняя из него любое дыхание. Ее язык вторгся без спроса. Это было завоевание уже отданной территории, триумфальное шествие по сладкой, дрожащей глубине. Я отдавалась не просто страстно, а обреченно. Мои руки хотели впиться в плечи Реджины, но они по-прежнему были ограничены железной воле наручников. Легкий стон, родившийся в моем горле, был тут же перехвачен, поглощен, сделан частью нашего общего, прерывистого ритма. Я закрыла глаза. Не от наслаждения, а от ослепляющей интенсивности этого акта. Это был поцелуй-затмение. Реджина, темная и неумолимая, закрыла собой весь свет, весь мир. В нем не было ласки. Была лишь неутолимая и первобытная жажда. И в этом пожирающем огне, в самом центре жерла вулкана оказалась я. Я горела самым ярким, самым послушным пламенем, отдавая свою нежность, свою сладость, свое дыхание, чтобы стать топливом для этой всепоглощающей, беспощадной страсти. Но пытки на этом не закончились. После поцелуя, Реджина вернула моим рукам свободу. Она знала, что во мне больше не осталось сил сопротивляться. Я так давно не доводила себя до пика оргазма, что была готова сейчас на все. Хоть отдаться в руки демону-суккубу, на которую Реджина в этом вызывающем костюме была очень похожа. Она помогла мне приподняться, сесть на край кровати, а дальше продемонстрировала механизм открытия страпона. Черная, бугристая пика угрожающее уставилась мне в лицо. Реджина достала из прикроватной тумбочки презерватив и вручила его мне. — Надевай, — послышался приказ от нее. Возможно, она думала, что я не умею пользоваться такими штуками, но нет. Вскрыла упаковку и достала резинку с мелкими пупырышками. В ноздри ударил синтетический запах, отдаленно напоминающий клубнику. Я натянула презерватив на страпон и подняла взор на нависшую Реджину, ожидая получить от нее дальнейшие инструкции. — Теперь твоя очередь показать мне свое мастерство. Оближи его хорошенько, покажи, на что способна, — с укором сказала Реджина, будто насмехалась надо мной. Она величественно встала передо мной, широко расставив ноги, тем самым открывая простор к действию. Я опустилась на колени, и мое положение не было позором — это была добровольная, сосредоточенная капитуляция. Все же я сама желала этого, и Реджина пока неплохо справилась со своей задачей. Передо мной, возвышаясь, стояла она. В ее облике, в бесстрастном лице читалась холодная, отстраненная доминация. И центром этой власти теперь стала не она сама, а то, что было на ней. Страпон! На его конце, контрастируя с матовой темнотой, был надет яркий, прозрачный презерватив. Некий барьер, превращавший этот половой акт в еще более стерильный и отстраненный ритуал. Мои движения были медленными, намеренными, лишенными спонтанной страсти. Опустив голову, я коснулась губами не кожи, а скользкого латекса. Мой язык просочился из между слегка приоткрытыми губами и медленно, с почти исследовательской тщательностью, провел по всей длине страпона. У меня возникло странное чувство. Ведь это был не минет, а нечто иное, нечто похожее на освящение инструмента. Каждое движение моего языка по скользкой, упругой поверхности было лишено похоти и наполнено глубокой, смиренной концентрацией. Я облизывала его не для возбуждения, а для признания своего мастерства. Ведь сейчас за мной наблюдала Реджина. Она думала, что я какая-то девчонка! Моя слюна смешивалась со смазкой, создавая тихие, влажные звуки, которые в этой гробовой тишине казались оглушительно откровенными. Я ощущала приятный вкус клубники, даже и здесь Реджина позаботилась обо мне. Все это время я ощущала ее взгляд на себе. Он был такой холодный и оценивающий. Я представляла себе, как он скользил по моей спине, по дрожащим плечам, по затылку. Реджина не поощряла и не останавливала меня. Она просто наблюдала, как ее воля, отлитая в латексе, принимается, обволакивается, готовится к дальнейшему использованию. Неожиданно, мой мир сузился до размеров кровати, до пространства между двумя телами: одним багровым и властным, и другим, таким светлым и покорным. В движении Реджины не было порыва страсти, лишь неумолимая, хирургическая решимость. Ее руки, сильные и уверенные, взяли меня не как любовницу, а как объект, подлежащий немедленному размещению. Я, не успев подняться на ноги, неожиданно потеряла опору, мягко погрузилась в простыни, мои волосы рассыпались по подушке немым воплем. На моем лице мелькнуло не испуганное, а ожидающее выражение. Я уже знала сценарий этой пьесы и свою роль жертвоприношения. Реджина не стала медлить. Она нависла надо мной, как тень, отбрасываемая высоким утесом на залитую лунным светом долину. В ее движениях была не звериная грубость, а холодный расчет. Одной рукой она зафиксировала мое бедро, пальцы впились в мягкую плоть. Другой — направила в меня страпон, черный и безличный, застывший символ ее власти. И затем... вонзила его в меня. Это не было проникновением. Это было внедрение. Резкий, глубокий толчок, лишенный намека на нежность, на подготовку, на просьбы. Непроизвольный стон прозвучали одновременно с судорожным моим вздохом. Мое тело выгнулось, как лук, натянутый до предела, а глаза, широко раскрывшись, уставились куда-то в потолок, видя не его, а внутреннюю вспышку шока и подчинения. Реджина не двигалась секунду-другую, давая боли и новому положению вещей распространиться, впитаться, стать неоспоримым фактом. Ее лицо оставалось спокойным, лишь в уголках губ дрогнула тень чего-то, что могло быть удовлетворением от абсолютной точности. Она не искала взаимного наслаждения. Она осуществляла акт владения в самой чистой, безэмоциональной форме. В форме неотвратимого триумфа не силы над моей податливостью.