Не твоя очередь дышать!

இ}ڿڰۣ-ڰۣ~— Комната тонула в сизом, неподвижном полумраке. Я лежала на спине, разбитая и царственная, как полководец после битвы, в которой не было проигравших. Я курила. Не затягивалась нервно, а вкушала дым. Длинная, тонкая сигарета в моих пальцах с острыми ногтями казалась естественным продолжением жеста. Таким же острым, таким же небрежным. Я выпускала струйки дыма ровными, медленными кольцами, которые плыли к потолку и таяли в темноте. Рядом, почти не дыша, лежала Эмма. Она не спала. Ее тело, светящееся в полумраке, как перламутр, было повернуто на бок, лицом ко мне. Щекой она едва касалась моего плеча, а взгляд, прикрытый светлыми ресницами, был прикован к движению моей руки с сигаретой, к кольцам дыма. В ее позе не было покоя, лишь затихшее внимание, глубокая животная удовлетворенность и тихая безропотная благодарность за оставленные на коже отметины. Теперь, вероятно, они ныли под простыней сладкой, успокаивающей болью. Между нами не было слов. Был только ритмичный танец светящейся точки в темноте, тихий звук вдоха и выдоха, и густой, пряный запах табака, смешивающийся с запахом наших тел, латекса, пота и тишины. — Уже восемь вечера, — нарушал я тишину. — Тебе не пора домой? — Сначала похитила, затем изнасиловала, а теперь прогоняешь домой? — недовольно фыркнула Эмма. — Ты же сама говорила, что у тебя там неотложные дела, — напомнила ей, что некто хотел уйти на крыло. — Сегодня муж вернется поздно домой, поэтому ничего страшного, но завтра мне придется убраться и постараться все приготовить, чтобы успеть к выходным. — Успеешь, ты же сильная и выносливая, — решила ее приободрить. — Лучше не напоминай, у меня все тело болит. — У меня есть Адвил. Выпьешь таблеточку и все пройдет, — улыбнулась ей. — А это точно Адвил или ты решила меня снова отправить в нокаут и сделать еще какие-нибудь ужасные вещи? — надула она щеки. — Смотри, на сей раз я точно вызову полицию, и они посадят тебя. И очень надеюсь, что там будет такая необъятных размеров женщина… — Не продолжай, — прервала ее. — Я же обещала тебе разовую услугу, больше ничего сегодня делать с тобой не буду. — Обещаешь? — она пристально посмотрела на меня. — Обещаю. — Тогда я пойду приму душ и буду одеваться, — она с тихой грустью сказала, словно не желала покидать постель. — Хорошо, не буду тебе мешать, — я решила докурить сигарету и подумать о жизни насущной. Ведь получается я тоже изменила Ей… Простит ли Она меня, когда встречусь с ней там? Сможет ли понять, что я сделала это лишь потому, что хотела помочь Эмме избавиться от этого странного состояния, фригидности. И действительно, мне пришлось приложить не мало усилий и мастерства, чтобы добиться победы над Эммой. Победы? А можно ли назвать это победой? Она явно осталась чем-то недовольна… И мне бы сейчас тоже не помещало искупаться, поэтому я потушила сигарету в пепельнице, встала с кровати и отправилась к ванной. Осторожно приоткрыла дверцу и кинула взгляд внутрь. Что поделать, Эмма сама была виновата, что ее образ, ее запах, ее плоть, все мне напоминало о Ней. Вода падала тяжелым, горячим занавесом, застилая стеклянную стену душевой кабины мутным потоком. За ним, словно за матовым витражом, двигалась смутная, золотистая фигура женщины. Изредка, поток воды падал на стенку кабины, смывая занавес и открывая взору мимолетный образ обнаженной Эммы. Она стояла, запрокинув голову, подставив лицо и тело потоку, смывающему соль, следы и память. Ее светлые волосы, темные от воды, прилипли к спине и плечам, очерчивая хрупкие лопатки, изгиб позвоночника. Руки медленно скользили по коже, смывая пену, и каждое движение было усталым, почти ритуальным. Это очищение после падения? Ее жертвенный образ до сих пор стоял перед моим лицом. Возможно, я перестаралась, отнеслась к ней со всей строгостью, которую накопила за долгое время затворничества. Я ведь едва ее знаю, а стала рассуждать о запретных темах. Кто ее знает, что у нее там на уме? Пока мои мысли текли вперед, а вмести с ними капли стекали с ресниц Эммы, смешиваясь со слезами, которых, возможно, и не было. Она была одна. Или так ей казалось. В щели между неплотно прикрытой дверью и косяком, в полоске полумрака коридора, она вполне могла увидеть мою тень. Я продолжала наблюдать за последствия своих импульсивных действий. Видела, как вода касалась ее красноватых полос на плечах и бедрах — моих автографов, нанесенных точными выверенными ударами. Видела, как Эмма вздрагивала, когда струи воды попадали на особенно чувствительные места, и как ее рука на миг задерживалась там — чтобы унять боль. Видела усталость в опущенных плечах, покорность в наклоне головы. В моем молчаливом наблюдении не было жалости, но что-то внутри меня переломилось, что-то заставило загореться маленькому огоньку интереса. Все было так, словно мой акт обладания так и не закончился в спальне. Мне захотелось продолжения его здесь и сейчас. В этом подсматривании, в самый уязвимый момент. Моментом, когда объект моей власти пытался смыть оставленные мною метки. И бессознательно подтверждал это каждым своим жестом, каждой реакцией тела на память о моих прикосновениях. Эмма была в потоке воды, пытаясь стать чистой. А я оставалась в потоке темноты, утверждая своей неподвижностью, что чистоты уже не будет. Внутри меня шла борьба… Мне нужно было оставить ее в покое, это же будет лучше для Эммы, для ее семьи, счастья и безмятежного существования. Но какой ценой? А что, если у нее сохранится эта фригидность, и по моей вине она будет искать новых утешений в компании каких-нибудь других извращений. Тот паршивый врач насоветовал ей всяких глупостей, а что ему мешает насоветовать ей еще более страшных вещей? А она доверилась мне… Либо сейчас, либо никогда! Хрустальный звук льющейся воды внезапно был заглушен резким скрежетом. Дверь душевой распахнулась, впустив не свет, а тьму. Я без разрешения, без одобрения, по наглому ворвалась внутрь. Мои движения были не порывом, а приговором, приведенным в исполнение. Прости меня, Эмма, но иначе я не могла. Судьба Злодейка свела тебя со мной. Вода хлестнула мне в лицо, но я даже не моргнула. Мой взгляд нашел ее, застывшую в столбе воды с широко раскрытыми от непонимания глазами. Не было ни слов. Не было ни паузы. Было два шага по скользкому поддону душевой, и мои руки впились в мокрые плечи Эммы. Резкий, неумолимый толчок, и ее светлая спина с глухим стуком прижалась к влажной стене. Тело Эммы выгнулось, пытаясь найти опору, но было уже поздно. Знаю, это был грязный прием, но безотказный. Она вновь проиграла, оказалась взаперти, скованная моими телом, волей и взглядом. И затем мои губы нашли ее губы. Это не был поцелуй. Это было наказание страстью. Жестокое, влажное, удушающее слияние. Губы были холодными, но внутри запылали. Я не целовала, а подавляла, захватывала, выпивала каждый короткий, перепуганный вздох, превращая его в общий, горячий пар. Мой язык был захватчиком, не знающим правил, солдатом, берущим то, что считает своим. Если я не сделаю это сейчас, то кто-нибудь воспользуется ее слабостью и сделает это за меня. Эмма сначала замерла, ее тело на мгновение было сковано шоком. Потом ее руки, скользкие от мыла, бессильно уперлись в мои плечи. Она хотела не оттолкнуть меня, а, наоборот, уцепиться за меня, чтобы не утонуть в этом внезапном, ослепляющем водовороте. По ее щекам, смешиваясь со струями душа, потекли слезы или это была просто вода? В ее ответном поцелуе сквозь испуг прорывалась знакомая, отчаянная отдача, признание моей грубой, всепоглощающей власти. Вода лилась на нас, стекая по сплетенным телам, по щекам, по сомкнутым губам. Пар сгущался, превращая пространство в маленькую, кипящую вселенную, где не было ничего, кроме потока воды, скользкого пола и этого яростного, беззвучного диалога. И нет, не подумай, что я просто так тебя отпущу! Ты возжелала испытать острых ощущений? Думала, что будет все как в фильме? Но не получила того, что желала… А значит, моя услуга еще не завершена. Я должна закончить то, что начала, должна удостовериться в том, что ты уйдешь от сюда полностью удовлетворенная. Наш поцелуй не прерывался ни на миг. Мои губы продолжали свой безжалостный захват, а язык вел свою тихую войну во рту Эммы. Руки тоже захотели начать другую, свою кампанию. Кампанию тотального завоевания тела Эммы. Одна моя рука, все так же прижимавшая хрупкое плечо к стенке душевой, лишь сильнее впилась пальцами, заявляя права. А другая — сорвалась с удерживающего поста и пошла в наступление. Мокрые, жадные пальцы скользнули по такому же мокрому телу Эммы, оставляя не след нежности, а ожог прикосновения. Я жалила по тем же местам, что некогда оставила орудием сладострастной пытки. Ладонь грубо обхватила изгиб талии, вдавилась в мягкость живота, заставив Эмму вздрогнуть и глубже вжаться в поцелуй. Пальцы прошлись по ребрам, как по клавишам, извлекая не мелодию, а тихий, сдавленный стон, который тут же был поглощен нашими сплетенными ртами. Мои движения были резкими, уверенными, лишенными нежности. Большой палец провел по соску, уже твердому от холода и шока, не щипком, а медленным, давящим вращением. Затем рука скользнула ниже, по бедру, пальцы впились во внутреннюю поверхность бедра, заставляя ногу Эммы дрогнуть и чуть приоткрыться — не в жесте приглашения, а в акте вынужденной уступки. Эмма начала задыхаться от воды, от поцелуя, от этого двойного натиска. Ее рука бессознательно впивалась то в мое плечо, то в спину. Я ощущала вибрации от ее тела, прижатого к холодной стене. Оно отзывалось на каждое мое грубое прикосновение волной мурашек, смесью протеста и глубочайшего возбуждения. Эмма была парализована, заперта в клетке из поцелуя и ласк, каждая из которых была не про удовольствие, а про доказательство. Доказательство того, что даже здесь, под шумящей водой, ее тело больше не принадлежит ей. И я, не отрывая рта, чувствовала эту капитуляцию под своими пальцами. Мое торжество было тихим и абсолютным, ощущаемым в дрожи чужого тела, в прерывистости дыхания, в полной, мокрой податливости, которую я исследовала, как свою законную территорию. Аноргазмия, фригидность?! Твой врач ничего не знает о женском теле! Все что ему нужно, так это твои только деньги. А я покажу тебе, как нужно правильно любить! Мои пальцы, мокрые от воды и пара, грубо и без церемоний нашли скрытый узел плоти. Большой палец уткнулся в клитор и начал движение. Не круговое, не игривое, а напрямую, с размашистым, давящим трением, будто стирая невидимую печать, ставя печать владения. Эмма вздрогнула всем телом, как от удара током. Ее губы, насильно слитые с моими губами, издали глухой, подавленный стон, который затерялся между нашими языками. Ее таз дернулся вперед, бессознательно пытаясь усилить давление, или, наоборот, отстраниться. Было уже не разобрать. И этого мне было мало. Пока палец продолжал свое методичное, беспощадное наступление на клитор, мой указательный и средний пальцы, скользкие и уверенные, вошли во влагалище. Не медленно, не с вопросом, а с одним резким, глубоким толчком, заполнив, проникнув до самого предела, который определялся не желанием, а анатомией и силой. Тело Эммы согнулось в тихом конвульсивном спазме. Ее ноги подкосились, и только моя сила, прижимающая ее к стене, удерживала от падения. Все существо Эммы свелось к двум точкам: губам, захваченным в плен, и низу живота, где бушевал странный, болезненный ураган — грубая стимуляция клитора и глубокая, растягивающая наполненность внутри. Боль и назревающее, неконтролируемое удовольствие сплелись в тугой, неразрывный узел. И я все это чувствовала. Чувствовала каждую ее судорогу внутри, каждое сокращение вокруг своих пальцев, каждое прерывистое дыхание, вырывающееся из поцелуя. Я не просто делала ей хорошо. Я доказывала, что могу извлечь из этого тела оргазм, как вышибают искру из кремня, силой и трением. Что даже кульминация здесь будет не даром, а изъятием. Изъятием последних остатков воли, последнего контроля, последнего вздоха, который принадлежал не ей, а мне, чьи пальцы двигались внутри с жестоким, неумолимым знанием дела. И вот это наступило — не волна, а взрыв, не удовольствие в чистом виде, а катаклизм, сметающий все границы. Это был взрыв. Такой тихий, беззвучный, но сокрушительный. Тело Эммы вздыбилось, выгнувшись так, что только моя хватка и стенка душевой кабины удерживали его от падения. Внутренние мышцы, уже измученные моим вторжением, судорожно сомкнулись вокруг пальцев, не выталкивая, а вцепляясь в них, как в якорь при шторме. Ее горло выдавило хриплый, обрывистый стон, тут же поглощенный все еще сомкнутыми нашими ртами. Это не был крик наслаждения. Это был предсмертный хрип побежденного, сдавленный последний выдох перед потерей сознания. Ее глаза закатились… А потом… тело Эммы обмякло, став тяжелым и безвольным, как тряпичная кукла. Ее дыхание вырывалось прерывистыми, ломаными рывками. Я, наконец, позволила губам оторваться. И тогда, сквозь туман, Эмма вновь открыла глаза. Зрачки, еще расширенные шоком, медленно нашли фокус. И встретились с моим взглядом. Я смотрела на ее лицо, залитое водой, слезами и потом, на соблазнительные полуоткрытые губы, в глаза, в которых плавало пустое, животное опустошение. Вот что я желала увидеть в них. Теперь я с уверенностью могла констатировать факт. Факт полной, безоговорочной капитуляции. Признание того, что я смогла не просто взять, а выжать из нее последнюю, сокровенную тайну. То ради чего Эмма обратилась ко мне, то ради чего меня побеспокоила Мэри, то ради чего мне пришлось отложить задуманное. А Эмма просто смотрела на меня. В ее взгляде не было ненависти. Не было любви. Был лишь глубокий, бездонный шок. И меня это устраивало. Я не была ее любовницей. И этот безмолвный взгляд между нами был страшнее любых слов, любых ударов. Это был приговор, написанный на языке молчания и отданных конвульсий. — Ты же обещала, — послышался ее тихий, едва уловимый в шуме капель, голос. — Ты обещала больше не… — Ты же помнишь, кого я больше всех ненавижу? — я продолжала держать ее в своей цепкой хватке, продолжала согревать ее своим теплом. — Ненавидишь? — она еще не полностью отошла от шока. — Да, и я напомню тебе, что больше всего на свете ненавижу лжецов! — Прости… — она отвернула взгляд в сторону. — Больше не буду… Шум душа был теперь не просто звуком. Он был последней реальностью, оставшейся от мира. Тяжелый, монотонный грохот миллиардов капель, бьющих в стенки, в кожу, в тишину между нами. Он заполнял собой все, как белый шум забвения, заглушая биение сердца, мысли, стыд. Это был звук непрекращающегося очищения, которое никогда не сможет смыть случившееся. Дыхание Эммы. Оно было тихим, ломаным, влажным. Короткие, прерывистые всхлипы, будто она все еще пыталась нагнать воздух, отобранный поцелуем и оргазмом. Каждый вдох слегка вздрагивал, цепляясь за горло, каждый выдох срывался в легкую дрожь. Она дышала с усилием, будто воздух обжигал ее изнутри. Вода смывала пот, слезы, слюну, следы нашего таинства...