Не твоя очередь дышать!

இ}ڿڰۣ-ڰۣ~— Ванная тонула в бархатном истощающем полумраке. Аромат дорогого табака вязко переплетался с остаточным сладковатым запахом красного вина и восковым дыханием догорающих свечей. Эти свечи были некогда высокими и гордыми, теперь стали низкими, оплывшими комками. Их пламя, когда-то трепетное и живое, теперь едва шевелилось, отбрасывая слабый свет на мрамор окружающих меня стен. Я лежала в остывающей воде. Голову я запрокинула, обратив взор в потолок. Левая моя рука свисала через край ванны и едва касалась кафеля. Правая, застыв в изгибе, держала тонкую сигарету. Я курила не спеша, с видом философа, разглядывающего дым бытия. Губы складывались колечком, а затем из них в неподвижный, насыщенный паром воздух уплывало идеальное кольцо дыма. Оно плыло медленно, почти невесомо, к потолку, где теряло форму и растворялось в сумеречной дымке, подобно последним моим мыслям, которым не суждено было стать словами. Рядом, на низком столике из темного дерева, стояло молчаливое свидетельство сегодняшнего вечера: две бутылки вина. Одна была пустая, лежащая на боку, ее горлышко указывало в сторону, от меня. Ее стекло ловило отсвет свечей и бросало на столешницу рубиновые блики. Рядом с ней возвышалась вторая, еще полная, темная и нетронутая, словно ожидающая появления незваного гостя... Между ними теснился единственный бокал. В нем на дне виднелся темный осадок, а по стенке шла алая полоска — мой последний глоток, отдающий горечью одиночества. И снова эта особая тишина. Не пустая, а густая, осязаемая. Ее не нарушал даже редкий звук падающих капель воды из крана. Возможно, мне следовало вызвать сантехника в красной шапке и комбинезоне, чтобы он поменял прокладку в смесителе. Мысли на мгновение отвлеклись тихим шипением тления табака на конце сигареты и едва слышным вздохом воды при малейшем движении моих ног в ванне. Это была тишина после опустошения первой бутылки. Тишина, в которой ясно слышалось, как бьется мое сердце. Воспоминания приходили ко мне и прожигали меня изнутри, как тлеющий уголек от сигареты в пепельнице. Я чувствовала это кожей. Не образы, а острое, бестелесное прикосновение к плечам. Там, где когда-то цеплялись ее пальцы, они бессильно пытались оттолкнуть меня и одновременно притянуть к себе. С этим прикосновениями я невольно вспомнила аромат ее мокрых волос, такой приятный шлейф шампуня и сладковатый запах ее пота, который был не отталкивающим, а интимным, как запах собственной подушки. Следом за этими образами пришла память о звуках. Не голоса, а именно звуков. Те особые приглушенные стоны, которые рождались где-то глубоко в ее горле. Они вырывались наружу тихим, сдавленным эхом. А те вибрации, что исходили от ее тела, до сих пор растекались по моим нервным окончаниям, заставляя пробегать мурашки по предплечьям, которые лежали на холодном краю ванны. Я вспоминала ее лицо. Как уголки тех губ, которые были влажными от соединенной воедино нашей слюны. А под конец таинства они сложились в усталую, но безгранично довольную улыбку. Как светлые ресницы, такие длинные, что отбрасывали тень, вздрагивали, когда она окончательно проиграла борьбу со мной. И напоследок я решила посмаковать о самом ярком. М-м-м... о ее вкусе. Вкус ее пота на губах после долгого, изматывающего секса. Не соленый, а почти сладковатый, с горчинкой где-то на послевкусии. Вкус ее кожи на шее, где пульс бился тонкой, птичьей дрожью. Это было воспоминание о моменте, когда наши тела переставали быть двумя независимыми организмами и начинали дышать одним ритмом, одним влажным, горячим воздухом. Сейчас, в остывающей воде, эти воспоминания были не ностальгией. Они были фантомными болями, ощущением утраченных возможностей. Они не согревали, а обжигали ледяным пламенем осознания того, что этой конкретной доверчивой нежности больше не будет. И не должно быть, так как эта встреча была изначально ошибочной, порочной и неправильной… И каждый идеальный круг дыма, уплывающий к потолку, был не просто колечком. Это была дыра, портал в то самое прошлое, откуда доносились стоны животной страсти, которые теперь звучали в моей голове эхом забвения. Я была готова! Осталось лишь взять тот судьбоносный нож, чье наточенное лезвие положило бы конец всем этим страданием. Я хотела ускорить время, закончить некогда начатое, чтобы поскорее забыть об Эмме и встретиться с Ней. — Давай же, слабачка! Ты сможешь сделать это сегодня! Я поднялась. Не резко, а с медленной, обдуманной силой, как поднимается лезвие ножа после паузы. И в этот миг тишина разбилась о шумный водопад. Вода стекала с меня не просто каплями. Это были тяжелые шарики, собиравшиеся в неровностях моего тела, чтобы сорваться одним внезапным, холодным потоком. Они скатывались по напряженным мышцам живота, оставляя за собой мокрые, блестящие тропы на коже. Последние острова белой, воздушной субстанции — пены, неохотно расставались со мной. Клочьями они цеплялись за изгибы бедер, за темные островки волос на лобке, медленно сползая вниз по длинным ногам. Я стояла, а вода продолжала свое неминуемое движение. С мокрых волос, собранных в тугой, тяжелый узел, по позвоночнику, этой идеальной влажной тропе, бежала струйка, разделяя спину на две равные, напряженные половины. А каждая капля воды, падая с кончиков пальцев, ударялась о поверхность воды в ванне глухими щелчками. Я не стала вытираться, позволяя воде уйти, позволяя воздуху комнаты коснуться мокрой кожи. Тело, освобожденное от воды и пены, обнажалось не для уязвимости, а для действий. Я представляла себя чистым, холодным инструментом. Вода, стекая, смывала последние следы рефлексии, оставляя только ясную, оголенную решимость. Сделала шаг из ванны на коврик. Вода капала с меня на пол, и этот тихий звук был похож на бой часов, отсчитывающих время до того момента, когда моя решимость найдет свою цель. И о нет! Снова послышалась мелодия телефона, который я оставила в холле. Я думала, что выключила его… Я совершенно не желала ни с кем сегодня говорить. Да и кто мог мне позвонить в столь поздний час? С решением проблемы Эммы, Мэри больше не докучала меня. Последняя от нее весточка была в выходные — перевод денег за оказанную услугу. А ведь я наотрез отказалась брать деньги у Эммы. Я не какая-то там жрица плотских утех! Я сделала это по своему желанию. — Нет, у меня сегодня подходящее настроение для этого! — поэтому я отправилась на кухню, где хотела взять нож… Но этот телефон продолжал играть и играть, сбивать меня с мыслей и звать к себе, словно там у кого-то случился пожар. Лишь по этой причине я добралась до заветного девайса и, взяв его в руки, увидела на экране «Эмма». — Я же тебе сказала, что это разовая услуга! — не стала я принимать вызов, а на третий звонок, вообще, свайпнула и выбрала пункт — «не беспокоить!». Вот теперь все должно было встать на свои места. Наша встреча была ошибкой. Я не должна была вторгаться в ее личную жизнь. И пускай она продолжает существовать в своем розовом мирке и радоваться каждому дню, а я должна отправиться туда, где было мне место… Не успела я и глазом моргнуть, как Эмма решила что-то написать в мессенджере. Вот плутовка, она сумела достать Мэри, а теперь взялась и за меня. А ведь даже неделя не прошла с нашей встречи. Что на сей раз она там себе напридумывала? «Ты должна взять на себя ответственность». — Чего? Какая еще ответственность?! Ты там совсем с ума сошла?! — я никак не могла оставить такие обвинения без должного ответа. Через мгновение я дозвонилась до Эммы и хотела ей сказать пару ласковых слов, но она меня опередила. — Реджина, добрый вечер, — послышался ее тихий немного взволнованный голос. — Прости, что побеспокоила тебя в поздний час… — Привет, — я совершенно позабыла о том, что совсем недавно хотела ей высказать несколько скабрезностей. — Ничего страшного, у меня тут… были дела. И слушай… ты там что-то про ответственность написала. — Да, ты должна ответить за содеянное, — ее слова были подобно незримому клинку, что поразил меня прямо в сердце. — Прости, я не очень тебя понимаю. За что я должна ответить? — За то, что полезла в душ… и… и любила меня там второй раз… — ее голос задрожал. — Потому что я видела, что ты совершенно не насытилась нашим таинством, — стала я оправдываться. — Ты можешь сколько угодно обманывать своего мужа притворными вздохами и ахами, изображая липовые оргазмы. И признаться, ты неплохо это умеешь делать, но меня не проведешь! — Именно поэтому ты должна взять на себя ответственность, — настаивала на своем Эмма. — Я же не просила тебя тогда… — То есть, ты хочешь сказать, что я должна была отпустить тебя недовольной? Закрыть глаза на свои промахи, признать победу какой-то там фригидности над моими умениями? — я начала ходить взад-вперед по холлу. — Нет-нет, я этого не хотела сказать. — Тогда объясни по-человечески, что ты от меня хочешь? — Сделай со мной что-нибудь, чтобы я смогла вновь получать удовольствие хотя бы от мастурбации! — Эмма неожиданно сорвалась и перешла с шепота чуть ли не на крик. — Ой, надеюсь, меня никто не услышал… — Так у тебя теперь проблемы и с этим? А как же фригидность? Чем там твой лечащий врач занимается? Что он тебе посоветовал? — у меня начала болеть голова. — Он сказал, что нужно обратиться к тебе. Раз ты стала инициатором новой проблемы, только ты можешь ее решить. — Вот зараза в халате! — в сердцах проронила я. — Решил на крыло уйти! — Реджина, прошу, скажи, что мне делать? — Эмма действительно была в безвыходном положении. — Ну, для начала успокойся, — начала я вспоминать нужные слова, которыми ранее успокаивала свою Музу. — Возьми себя в руки. Если не можешь, то выпей чего-нибудь крепкого. — Виски подойдет? От гостей немного осталось, — оно вопрошающее слушала мои дальнейшие команды. — Да, налей себе немного. — Налила, что дальше? — Как что? — недоумевала я. — Пей. — Выпила, что дальше? — Еще налей. — Налила. — Ты издеваешься? — не выдержала я. — Нет, мне правда очень плохо, — жалобно простонала она. — Киллиа... Муж сказал, что задержится на работе и, быть может, вообще не приедет сегодня. А я тут одна… в компании Арчи. А он не смог мне помочь. — Арчи? У тебя там еще кто-то есть? Ты их что в шкафу всех держишь? И меня туда для коллекции хочешь затащить? — я боялась даже представить себе о том, что такая тихая и с виду невинная Эмма могла там вытворять. Правда, невинной ее после нашей встречи я уже точно не могла называть. — Арчи? Ой, я не должна была его называть, — умолкла на мгновение Эмма и неохотно продолжила. — Ну, знаешь, у меня есть небольшой друг… такой продолговатой формы, плотный и розового цвета. — Ты что там, имя члену резиновому дала? — я не смогла удержаться от смеха. — Это не смешно! Реджина, прекрати! — Прости, но я не могу… Это невероятно мило… — я не переставала удивляться Эмме. — Ну вот, теперь ты подумаешь, что я тут совсем с ума сошла, — простонала она. — Прости! Я уважаю твои предпочтения, — наконец, я смогла унять приступ смеха. — Кажется, теперь я все поняла. Раньше у тебя была проблема только с мужем, но ты могла удовлетворять себя с этим… Арчи. А теперь после нашего таинства Арчи тоже сдулся? — Да! Что мне теперь делать Реджина? — Но у меня нет времени на это. Мне тут нужно закончить очень важное дело, — я совершенно не хотела решать надуманные проблемы Эммы. Нужно скорее встретиться с Ней, а не засиживаться здесь, тонуть в этой мирской трясине. Но Эмма… Почему она была похожа на Нее? — Ладно, что-нибудь придумаем, — сдалась я. — Встретимся завтра на нашем месте, скажем, в десять утра… — Хорошо! — послышался радостный голос Эммы. — Буду ждать нашей встречи! — Взаимно, — без энтузиазма закончила я разговор. — До завтра. И все-таки я вернулась на кухню и взяла нож. Стояла неподвижно, а в руке моей лежало лезвие. Сейчас оно было не инструментом, а отражением. Холодная сталь ловила тусклый свет из окна, превращаясь в бледную, узкую щель, повторяющую линию моих сомкнутых губ. Мысль была уже не мыслью, а готовым импульсом, сведенным до точки. Но палец на ребре клинка не давил. Он просто чувствовал абсолютную остроту, готовую рассечь любую преграду, включая ту тонкую, невидимую пленку, что отделяла тишину ожидания от тишины конца. И тут мой взгляд, скользнув по лезвию, наткнулся на собственное отражение. Неясное, размытое, как призрак в тумане, но в нем угадывались мои глаза. Те самые глаза, что этим вечером горели холодным, неумолимым пламенем решительности. А теперь… теперь в них плавала крошечная, искаженная сталью трещина сомнений? Нет, для меня нет такого понятия. Я вдруг с невероятной ясностью ощутила не вес ножа, а вес возможного рокового поступка. При свершении которого не будет даже этого металлического отблеска на стене. И все закончится пустотой. И мысль об этом испугала меня больше, чем кровь, больше, чем боль, больше, чем сама смерть. Лезвие было пределом, моей финальной точкой. А из-за Эммы… Из-за нее я вдруг, с болезненной остротой, захотела продлить черту. Не оборвать, а продолжить. Пусть это будет новая линия страдания, но я просто не могла оставить в беде ту, что нуждалась во мне, как огня в самом черном, самом запутанном лабиринте. Мышцы моей руки, готовые к стремительному, решительному движению, расслабились. Я медленно, почти нежно, положила нож на мраморную столешницу. Звук соприкосновения был негромкий, металлический звон прозвучал не как капитуляция, а как заключение паузы. Паузы с открытым концом. И, отводя от него руку, я почувствовала не разочарование, а странное, горькое облегчение. Мир не рухнул. Он просто замер, сохранив в себе эту тяжелую, неразрешенную тягу. Дело не было отменено. Оно было просто отложено. На срок, который предопределит моя дальнейшая встреча с Эммой. — Прости меня, но иначе я не могу, — мой голос пронесся по пустым комнатам дома, а я стояла голой по среди кухни ожидая получить одобрения, хоть какого-то знака от Нее. Но нет… Моей Музы больше не было рядом со мной.