Не твоя очередь дышать!

இ}ڿڰۣ-ڰۣ~— В солнечных лучах, пробившихся сквозь листву за окном, я увидела Эмму. Она сидела, выпрямив спину, ее волосы небрежно стелились на плечи плащиком, несколько непослушных прядей вились у висков. Завидев меня в дверях ее лицо осветилось изнутри не просто радостью встречи, а тем особым, теплым сиянием, которое возникает, когда долгожданное наконец становится явью. Она не просто улыбалась, ее пальцы переплелись на столе, подбородок чуть приподнялся, а в глазах, широко распахнутых, плескалось безудержное, почти детское облегчение. — Ты все-таки пришла! — вырвалось у нее, и голос прозвучал чуть выше обычного, с дрожащей ноткой счастья. Я подошла к столику неспешно, затем кивнула, чуть склонив голову, и опустилась в кресло напротив с выверенной, чуть отстраненной грацией. — Я так рада, — продолжала Эмма, ее слова лились быстро, сбивчиво, будто она боялась, что тишина все испортит. — Я думала, то есть у меня были сомнения, что ты захочешь прийти. Твой голос, мне показалось… А знаешь, я заказала тебе америка́но, ты же его прошлый раз заказывала, да? И булочек купила… Она жестом указала на вторую чашку кофе, стоящий напротив. В центре столика располагалась тарелочка с булочками, от которых исходил аппетитный аромат свежеиспеченной сдобы. Такой горячий, ванильный, с нотками сливочного масла и золотистой корочкой. От одного их вида у меня появилось неудержимое желание отдаться во власть вкуса. Но в поведении Эммы явно появилось нечто новое. В ее движениях, в этом суетливом внимании читалась глубокая, неловкая нежность и желание мне угодить. Наши глаза встретились, в ней читался тот ясный, открытый, полный беззащитного ожидания взгляд. Ее губы не были подкрашены яркой помадой, лишь легким блеском, отчего казались естественно-розовыми, сочными, как мякоть спелого персика. Их форма была мягкой, с чуть приподнятыми, четкими уголками, которые сейчас были растянуты в широкой, солнечной улыбке. Они ошибочно казались созданы не для поцелуев страсти, а для теплых, утешительных прикосновений и беззвучного произнесения добрых слов. Но я-то знала, как они гармонично и соблазнительно смотрелись на фоне круглого кляпа во рту. И насколько они могли разжечь костер страсти, насколько их приятно было облизывать, поглощать и кусать… А ее платье было олицетворением легкого летнего дня. Сшитое из воздушного хлопка нежно-голубого цвета. Оно струилось свободным силуэтом, слегка расклешенным от талии. Рукава были короткими, фонариками, открывающими хрупкие плечи и золотистую кожу, тронутую первым загаром. Но главным акцентом, вспышкой жизни в этом нежном образе, был пояс. Тонкий ремешок, ярко-алая лента из мягкой ткани, завязанная сбоку на изящный бант. Этот красный цвет был сочным, дерзким, приковывающим взгляд. Он не просто перехватывал талию, он подчеркивал ее, придавая бесформенному покрою платья женственность и ритм. Длинные концы пояса спадали вдоль бедра, слегка соблазнительно колышась при каждом ее движении. Но в моем восприятии красный пояс сигнализировал совершенно о другом. В голове сразу же вспыхнули не картины, а тактильные воспоминания. Я видела уже не пояс, а свою собственную руку в черной перчатке, сжимающую не ленту, а тонкий, прочный шнур того же кроваво-алого оттенка. Но не для того, чтобы завязать бант. О, нет… Я видела, как мои пальцы плели сеть. Не на платье, а на самой коже. Алая веревка, упругая и шелковистая, ложилась на бледное, податливое тело не как украшение, а как каркас будущей несвободы. Веревка обвивала запястье, туго затягивалась, оставляя на нем розоватый след. Она петляла между пальцами, стягивая их в безвольный кулак. Она оплетала грудную клетку, подчеркивая каждое учащенное, сдавленное дыхание, и спускалась ниже, к бедрам, фиксируя, архитектурно оформляя покорность. В моем воображении этот красный цвет пульсировал цветом ограничения. И теперь этот невинный бантик на летнем платье был жуткой, искаженной пародией на те узлы. Он был того же цвета, но лишенным смысла, силы, намерения. Он был символом свободы, которую Эмма еще имела. Я смотрела на эту ленту и видела не стильный штрих, а призрак своей жестокости. Это было напоминание не о любви, а о том, как легко красота и невинность превращаются в материал для темных орнаментов. И от этого контраста, между безобидным поясом и теми жутковатыми, прекрасными сетями прошлого, в моей душе пробуждалась тоска по старым добрым дням, а вместе с ней неумолимое желание кого-нибудь затащить в темный угол своего подземелья… А потом… потом… Я на мгновение закрыла глаза, чтобы собраться с мыслями, позволив тем самым вернуться в реальный мир, который всем сердцем желала оставить. Когда вновь открыла глаза, то увидела взволнованный взгляд той, от кого внутри меня все резонировало. И только теперь, когда я подавила свою искаженную призму сознания, затолкала свое порочное прошлое глубокого в чертоги души, то смогла здраво оценить Эмму. В простом ее наряде не было ни капли намека на вызов или строгость. Была лишь светлая, непринужденная красота, гармония между нежностью ткани, яркостью акцента и тем искренним, лучистым счастьем, которое исходило от нее самой. — Спасибо, — произнесла я низким и ровным голосом. Но в этом одном слове, я постаралась скрыть тень признания своей радости. Я смотрела на сияющее лицо Эммы и видела в нем зеркало той легкости, которую сама навсегда утратила. И в этом солнечном кафе, за столиком с двумя чашками кофе, между нами начала формироваться легкая незримая, но абсолютная связь. –, –`–, {இ Реджина поднесла к губам чашку, ее движения были неспешными, словно еще сомневались в целесообразности выполнения этого привычного для всех ритуала. Я наблюдала за ее губами, подкрашенные в приглушенный багровый оттенок, а в ее взгляде из-под темных ресниц я увидела свое отражение. Мне показалось, что она смаковала не только кофе, но и саму ситуацию, в которой мы обе оказались. И меня волновал тот факт, что она сегодня проронила всего лишь одно слово. А вдруг она чем-то недовольна? Конечно, я осознавала свой неприличный бескультурный поступок, что оторвала ее от какого-то там важного дела. Трезвонила ей ночью, писала в мессенджер, так как была возмущена тем, что она прислала мне сообщение «не беспокоить!». И это после всего того, что она сотворила со мной?! Она затащила меня в номер какого-то дешевого отеля, приковала наручниками к постели, затем истязала мое тело пытками… Они, конечно, были очень волнительными и сладострастными. Я ничего подобного в своей жизни никогда не испытывала. И одно дело, когда ты смотришь это на экране телевизора, а совсем другое, когда испытываешь каждой фиброй, каждой клеточкой своего тела. И ее отметины до сих пор болели, напоминали мне о совершенном грехе… Или таинстве, как она заклинала меня. Но все осталось бы мимолетным сном, если бы она не возжелала большего! Зачем она полезла в душ?! Зачем воспользовалась моей слабостью?! Зачем заставила увидеть ее другую сторону?! Тем временем внимание Реджины переключилось на одну из булочек, лежащую на тарелке. Она взяла ее не целиком, а отломила небольшой, воздушный кусочек кончиками пальцев. Поднесла ко рту и слегка прикусила. Ее зубы мягко, но ощутимо вонзились в мякоть, и на миг ее взгляд, полный сосредоточенного, почти животного удовольствия, встретился с моими глазами. Затем, медленно пережевывая, она позволила загадочной, едва уловимой улыбке тронуть уголки ее губ. Это было нечто приватное, общее лишь для нас двоих. В ней читалось не просто удовольствие от еды. Читалось знание о том, что за ширмой этой простой встречи скрывались тени некогда законченной игры. Мне показалось, что в этом простой жест мог быть ее скрытый намек, а в молчаливом взгляде приглашение вернуться в ту сложную паутину, из которой, казалось, меня выкинули. Точнее, я сама ушла! Да, именно так. Реджина доела свою булочку, вытерла пальцы салфеткой с той же неторопливой грацией, и всем своим видом показала, что была готова выслушать мою просьбу. — Собственно, какие у тебя есть предложения? — нарушила она молчание, подобно грому среди ясного неба. — Предложения? — запаниковала я, нервно сжав руки, так как совершенно не подумала о том, что хотела получить от Реджины. — Понятно, что ничего не понятно, — вздохнула она и откинулась на спинку кресла. — Ну… я хотела получить от тебя какой-нибудь совет или помощь, — я пыталась хоть что-то придумать, чтобы между нами вновь не возникло томительное молчание. — Совет? — она окинула меня строгим взглядом. — Хорошо. Вот мой тебе дружеский совет, даже рекомендация. Забудь обо мне, о Мэри и о мутных организациях, которые могут предложить тебе всякие ужасные вещи. — Но… — Никаких, но, — прервала меня Реджина. — У тебя есть муж, семья, подруги и сладкая жизнь. Что тебе еще нужно для счастья? — Я… хотела… — Горячей любви, о которой пишут в романах?! Страстного секса?! А может, и того, и другого, и чтобы муж бегал за тобой всю жизнь, и вы вместе умерли, в одно время и в одном месте? — продолжала она сыпать на меня. — Вся твоя проблема в том, что ты просто смирилась, выбрала для себя самый простой способ существования. — Но это не так, — я предприняла слабую попытку защититься, но Реджина просто подавила меня своей аурой. — Я же говорила тебе, что не люблю лжецов, не так ли? Я кивнула в ответ. — Тогда отвечай на мои вопросы. Первое, у тебя же был ранее секс с женщинами? — Что? — застала она меня врасплох. — Говори да или нет, — ее голос отдавал горькой сталью, я даже ощутила у себя во рту металлический привкус. — Да, — честно ответила я. — И что? Не понравилось тогда? — Это было на выпускном… — стала я вспоминать неприятные подробности своей личной жизни. — У меня как бы это сказать… была связь с лучшей подругой. — Решили попробовать? — брови Реджины заинтересованно приподнялись. — Было жестко? — К несчастью ничего хорошего из этого не вышло. Она делала мне болезненные и неприятные вещи, — я поморщилась. - А все из-за того, что мы... — Напились. Я лишь кивнула, ощущая внутри себя клубок давно забытой боли, переплетенной с безграничным стыдом. — Об одной проблеме узнала, — кивнула Реджина и добавила. — Прости, но мне нужно было поворошить твое прошлое, чтобы сделать правильное решение. — Хорошо, — я постаралась поскорее забыть те обрывки воспоминаний, что всплыли из глубин моего сознания. — Теперь вернемся к настоящему. Тебе понравилось наше таинство? — Таинство? — как только я подумала об этом, то на моем лице вспыхнули краски. Я окончательно замкнулась, так как мне было стыдно говорить о таких вещах. Одно дело тогда, когда я была голой и уставшей от изнурительной любви… Мне было все равно, лишь бы испытать пик чувств и избавиться от внутреннего груза. Но другое дело обсуждать, давать оценку этим поступкам сейчас. — Давай, поставим вопрос иначе, тебе понравилось таинство или совместный прием душа? — Я… — мой голос дрожал, так как было безгранично стыдно признаться в том. — Мне понравились оба действия. И теперь, когда я прикасаюсь к твоим меткам. — Ты невольно вспоминаешь те чувства, что испытывала тогда, — я почти узнала все то, что хотела узнать. — Со мной что-то не так? — я умоляюще посмотрела на Реджину. — Это с какой стороны посмотреть, — ее голос смягчился, стал более нежным, не таким строгим, а таким понимающим, успокаивающим. — Одно я точно могу тебе сказать, у тебя все в полном порядке, просто ты еще не знаешь, как с этим жить. Думаю, с одной проблемой мы точно сможем справиться. — Правда? — внутри меня появился огонек надежды, что этот кошмар когда-нибудь закончится, и я смогу вернуться к прежней спокойной жизни. — Да, — кивнула она и, не сводя темного, пристального взгляда с меня, взяла оставшуюся булочку. — Кстати, дети у тебя есть? — Нет, — покачала я головой, и подумала про себя: «ведь у меня так и не получилось убедить Киллиана…» А Реджина не теряла время. Она демонстративно откусила полкусочка от булочки, медленно прожевала его и запила кофе. Затем она задержала оставшуюся половинку булочки в воздухе на мгновение, словно давая оценить мягкость мякиша, еще теплого, и тому четкому, влажному следу, который оставили ее губы и зубы. А затем ее рука плавно пересекла пространство стола. Пальцы не вложили кусочек в мою руку. Нет, они поднесли его прямо к моим губам. Воздух застыл. В этом жесте не было грубости, была лишь непререкаемая интимность. Я замерла. Смотрела то на откусанную булочку, то в лицо Реджине. На моих щеках вновь вспыхнул легкий, смущенный румянец. Внутри меня появилось то глубокое и такое знакомое чувство подчинения, причиной рождения которого на сей раз стал этот молчаливый приказ. Мои губы беспомощно приоткрылись, приняв предложенное. Реджина с легким нажимом, почти поглаживая, вложила кусочек мне в рот. Ее пальцы на миг задержались, касаясь моей нижней губы. Это было мимолетное, но жгучее напоминание о другом прикосновении, в другом месте, в другое время. — Ешь, — произнесла она голосом, низким и ровным, в котором звучала не просьба, а мягкая, не терпящая возражений констатация. И я стала жевать. Медленно, покорно, глядя куда-то внутрь себя. Я ела не просто булочку. Я вкушала символ согласия. Символ того, что даже здесь, в солнечном кафе, я готова принять то, что подано с этих пальцев, принять след ее зубов, ее губ и знакомый вкус ее помады. Это был маленький, тихий ритуал, означающий, что между нами образовалась связь, по крайней мере, мне так хотелось думать. — И я знаю куда нам нужно сходить, — встала из-за стола Реджина и окинула меня своим строгим взглядом. — Ты же сегодня свободна? — Да, — кивнула я, так как все равно не смогла бы отказать Реджине, а если бы и отказала, то она нашла бы способ меня переубедить…