Не твоя очередь дышать!

–, –`–, {இ Мы вышли из кафе, и солнечный свет, казалось, звенел осколками в витринах зданий, стеклах проезжающих машин и на асфальте. У Реджины был целенаправленный, ровный шаг, а мне, в своем летнем платье, приходилось слегка ускориться, чтобы поспевать за ней. Ее каблуки отстукивали по плитке легкую, нервную дробь, контрастирующую с почти бесшумными моими шагами. Мы не болтали. Между нами висела густая, наэлектризованная тишина, которую я не решалась нарушать. Изредка я бросала украдкой взгляды на профиль своей спутницы. Она была бесстрастной, сфокусированной на какой-то неведомой мне точке впереди. Я также не осмелилась уточнить, куда мы все-таки направлялись. Реджина в какой-то момент решила идти не по главным улицам, а свернула, тем самым разнообразив путешествие проулками и дворами, будто выбирая путь подальше от праздных глаз. Мы миновали заведения с приятными вывесками, прошли мимо цветочного ларька, мимо детской площадки. Весь милый, дневной мир оставался за бортом нашего молчаливого маршрута. И вот она конечная точка, появилась впереди. Ею оказался заведение с неброской вывеской, только название, выгравированное на темном дереве: «Фрейя». Ни витрин, ни намеков не было, просто старая железная дверь, тяжелая и безмолвная. «Фрейя» пряталась не в подворотне, а между аптекой и каким-то жилым домом, как будто стыдясь своего существования. Я на мгновение замедлила шаг, мои пальцы непроизвольно сжали ремешок сумочки. А Реджина дошла до двери и, не оборачиваясь, потянула ее на себя. Поддавшись и издав звук влажного вздоха, она отворилась. Реджина остановилась в проеме, превратившись в живую границу между солнечным миром и темным помещением. И лишь тогда она повернула голову и встретилась с моим взглядом. В ее глазах был лишь тихий, непререкаемый приказ следовать за ней. Это была демонстрация выбора, которого на самом деле, похоже, у меня и вовсе не было… И я, сделав мелкий глоток воздуха, словно перед прыжком в холодную воду, шагнула из звенящего света дня в гулкую, искусственную прохладу магазина. Порог был пересечен. Солнце осталось позади. И меня сразу же обдало дешевой ванилью из арома-палочки, призванной перебить более едкий запах резины, пластика и пыли. Пространство было узким и длинным. Его разрывали ряды стеллажей, заставленные коробками с кричащими, вульгарными картинками. Улыбки на этих изображениях были слишком широкими, глаза слишком стеклянными, а тела лишенными тени и тяжести, словно вырезанными из пластмассы. Все кричало о «страсти», «экстазе» и «безумной ночи», но делало это таким тоскливым и наигранным хором, что мне становилось грустно. А собственно, что я ожидала увидеть? Реджина привела меня туда, куда посчитала нужным. Здесь не было тайны. Была откровенность, лишенная поэзии. Фаллические символы лежали в пластиковых блистерах рядом с батарейками. Бутылочки со смазкой стояли в ряд, как специи на полке супермаркета. Это был не храм порока, а ларек с запчастями для одиночества или для пар, у которых кончились слова. Место, где самые интимные фантазии упаковывались в целлофан, взвешивались и продавались с кассовым чеком. И в этом была своя горькая и бесстыдная правда. Но особенностью данного заведения для меня стали не вещи, а живая субкультура. Там в глубине, за стеклянной витриной с ажурным нижним бельем и латексными костюмами, материализовалась из тьмы порока и страсти она. Продавщица была не готом в привычном, театральном смысле, а пост-готом, призрак субкультуры, застывший на дежурстве в царстве дешевых фантазий. Она сидела на высоком табурете за прилавком, погруженная в свет экрана ноутбука, отбрасывавший на ее лицо синеватую тень. Ее волосы были выкрашены в цвет холодного пепла, собранные в небрежный, но сложный узел, из которого выбивались пряди, будто ее только что трепал ветер с кладбища. На ней был простой, но идеально белый топ из тонкого хлопка. И именно его простота делала деталь под ним откровенной. Через ткань, в районе сосков, четко угадывались контуры пирсинга. Такой не броской бижутерии,в виде небольших, тонких металлических стержней. Пирсинг был личной меткой, внутренним шифром, проступавшим сквозь внешний слой одежды, рассказывая всем, что это не просто продавец, а человек со своей собственной, возможно, сложной картой тела. И без лифчика! Ее макияж был сведен к минимуму: лишь очень черная подводка, подчеркивающая разрез глаз, и бледная, матовая помада. На руках ни колец, только следы от старой краски на ногтях. Движения ее были медленными, уставшими, а взгляд, когда она на секунду оторвалась от экрана, чтобы кивнуть нам, отстраненным и слегка пресыщенным. Вероятно, для нее все вокруг стало обыденным, да и чем ее могли удивить новые посетили? Ведь люди приходили в это царство, чтобы упаковать свой стыд в непрозрачную коробку или пакет. Поэтому она была похожа на хранительницу абсурда. И ее молчаливое присутствие превращало магазин с фантазиями в слегка грустную инсталляцию о теле, желании и работе, где она сама была и экспонатом, и смотрителем. — Эмма, какой размер предпочитаешь? — решила разбавить обстановку Реджина и отвлекла меня от изучения продавщицы. — Что? — не поняла я, про какой размер она имела ввиду. — Фаллосов, — без стыда уточнила она, в непринужденной манере, словно у нас была обычная светская беседа. Никогда бы не подумала, что найдется человек, кто задаст мне такой совершенно откровенный, интимный и бесцеремонный вопрос… — Да и с вибро-функцией или вращательные предпочитаешь? Или, быть может, и то и другое? — последовало от нее еще более вызывающее уточнение, да и на лице появилась такая лукавая улыбка, как у лисы, которая имела компромат на меня. Да, я просто не могла ответить на этот вопрос, так как совершенно не задумывалась о таких вещах… «Арчи» была куплен в интернет-магазине по рекомендации тысячи довольных женщин. И вероятно, у меня был слишком озадаченный вид, что Реджина решила взять инициативу на себя. — Короче, нам нужна подборка дилдо, разных размеров, фактур и цветов, — обратилась она к продавщице. — Хорошо, — продавщица двинулась вглубь за стойку с таким видом, будто открывает не склад, а личную кунсткамеру. Вскоре она вернулась, неся коробку, и из нее, будто запретные плоды с древа познания, один за другим появилась целая куча артефактов потаенных желаний. Она разложила их на стеклянной витрине с бесстрастием геолога, демонстрирующего коллекцию найденных в далеких краях минералов. Первый из них был — фаллос из мягкого, телесного силикона, почти медицинской точности. Он был лишен фантазии, лишь анатомически безупречный слепок с едва заметной сетью вен. Второй — черный, угольно-матовый, с неестественно выраженной, почти геральдической головкой. Испещренный горными хребтами и каньонами, бугристый, он выглядел не как часть тела, а как фаллический артефакт, выкованный для ритуалов. Третий представлял собой два ствола, соединенных у основания в единую рукоять из темно-фиолетового силикона. Он явно больше подходил для совместного использования. Четвертый — из прозрачного, твердого пластика с пузырьками внутри, мерцающий под светом, как лед. Холодный, негнущийся, эстетский и беспощадный. Из всех он визуально блистал чистотой. Следующий… оказался каким-то зверем из глубин морских. Фаллос фантезийный, с пупырчатой, узловатой поверхностью, отливающий перламутром и ядовито-бирюзовым цветом. Напоминал щупальца, существо из инопланетного биологического царства, созданное для исследования человеческих отверстий. Да сколько же их тут было?! Мне совершенно не хотелось больше их разглядывать, так как признаюсь. Реджина знала места, где могли предложить инструменты для любых плотских извращений. И на интернет площадках такие штуки явно не продавались. А дальше я увидела его. Непропорционально огромный, из ярко-розового резиноподобного материала. Размер и цвет этого исполина были карикатурой, пародией на саму идею гипертрофированной мужественности. Приобрести его могли лишь для самоиронии или провокации. Или члены особой группы, у которой были свои люди в каждой отрасли человечества. А после использования его они обязательно отправились бы в ближайшее медицинское заведение, чтобы получить целую вереницу швов и заплат. О, близнец «Арчи» тоже был и здесь. Совершенно гладкий, без деталей, цилиндр из розового бархатистого на ощупь материала. Абстракция идея фаллоса, очищенная от биологии. Он прекрасно справлялся со своей задачей, пока я не испытала экстремальную любовь от Реджины. А это был кинетический механизм. С видимыми швами, вставками и крошечной кнопкой у основания. Напоминал деталь сложного аппарата или футуристичный инструмент. Видно, он был создан для любителей техники и роботов, некоего технологического воздействия. Предпоследний — была статуэтка, покрытая дешевой, но яркой золотистой краской, с «самоцветами» у основания. Инструмент, бесмысленный и смешной одновременно, вероятно, пародия на золотой идол. И последний самый странный — полупрозрачный, молочно-белый, слегка изогнутый, будто выточенный из мутного кварца. Он казался нематериальным, фантомным, словно отпечаток желания, материализовавшийся на мгновение, чтобы тут же растаять. Передо мной лежало десять философий в силиконе и пластике. Десять ответов на вопрос «Чего ты желаешь ощутить?», воплощенных в различных формах и размерах. И белый топ продавщицы с угадывающимися контурами пирсинга теперь казались мне самыми человечными и самыми приземленными объектами во всей этой немой выставке телесных метафор. — Касс, всегда знала, что у тебя в чуланчике припрятано несколько интересных экземпляров, — оценивающе вынесла вердикт Реджина. — Давно вас не было в нашем заведении, — ответила девушка-гот. — А это ваш новый партнер? Она указала на меня кивком. — Да, Эмма, — представила меня Реджина. — А это Кассандра или просто Касс для друзей. — Очень приятно познакомиться, — улыбнулась я. — О, тогда для вас будет действовать скидка двадцать процентов. Сладкие парочки всегда в почете, — немного оживилась Касс. — Вам нужен один или два? Или целый набор? — А это как Эмма решит, — пихнула меня локтем Реджина. — Давай, выбирай для себя тот, что больше всего ассоциируется со мной. — С тобой? — я удивленно уставилась на нее. — Конечно. Раз у тебя проблемы из-за меня, то выбери тот член, который будет ассоциироваться со мной. То есть, будешь представлять себе, как я… — Дальше не надо! — остановила ее, ощущая внутри себя приступ стыда. — Ого, какие у вас тут глубокие отношения, — не удержалась от язвительного комментирования Касс. — Никаких отношений у нас нет, — я поспешила ее расстроить. — Разве? — улыбнулась она. — Конечно, я все понимаю. У нас тут тайна. — Давай, Эмма, выбирай себе нового домашнего друга, — поддакивала меня Реджина. — А что мне делать с Арчи? — мне совершенно не хотелось его выкидывать. — Не волнуйся, ты его всегда можешь пристроить сзади или чередовать с новым другом, — бесстыдно заявила Реджина. — Но это… я не… — снова меня обдал жар. — Эмма, хватит тут строить из себя невинность, — нахмурилась Реджина. — Здесь все свои. Да, Касс? — Конечно, — закивала вторая искусительница за прилавком. — Наш магазин никогда не выдает информацию о своих клиентах. Будьте уверенны. — Ладно… — мне пришлось признать свое поражение, ведь Реджина настаивала на этом. — Я выбираю… — и указала на черный фаллос. Все-таки у нас было таинство, а этот инструмент больше всего подходил для каких-то запретных ритуалов. — Отличный выбор! — восторженно прокомментировала Касс, взяв его осторожно в руки. — Сама пробовала, отменный драйв, а если включить последнюю скорость вибро, то вообще будет полный улет. Батарейки? Лубрикант? — Да, и того и другого, — ответила за меня Реджина, а затем она кинула на меня свой пронзительный взгляд. — Значит, вот какая я для тебя? — Прости, но это… — я виновато опустила взгляд в пол. — Ты сама твердила про таинство и всякое такое. — Не переживай, — она похлопала меня по-дружески по плечу. — Я всегда за новые неповторимые чувства, но в пределах разумного, конечно. Поэтому искренне рада, что ты не выбрала того гиганта и это омерзительное щупальце! — Да, я полностью с тобой согласна, что это уже перебор, — у нас действительно было что-то общее во взглядах. — Ну, тогда я возьму этого зверька, — Реджина выбрала последний фаллос, тот, что был самым странным из всех артефактов запретных желаний. Молочно-белый, слегка изогнутый, такой призрачный, как сон в летнюю ночью. — Этот? — немного удивилась я, так как ожидала увидеть несколько иной выбор. — Но для чего он тебе? — Он самый загадочный и необычный из всех. Тот, что я точно ни разу в жизни не опробовала бы, — начала рассказывать о нем Реджина. — Он будет напоминать мне о нашей встрече, ведь она случилась совершенно случайно и могла бы никогда не случиться. — Ты это так говоришь, словно… — внутри меня появилась горечь печали. — Мое третье условие неоспоримо, — напомнила она мне. — Но ты его нарушила в душе! — парировала я. — Не нарушила, а полностью оказала, — вывернулась Реджина. — Но его можно обойти… — Обойти? — недоверчиво повторила я, пристально смотря на лукавое лицо Реджины. — Слушай, давай решать твои проблемы поступательно, хорошо? — Хорошо, — кивнула я, но внутри все равно было скверно… А собственно, что я так сильно расстроилась? У меня же есть любящий муж, привычная жизнь… Не хватает только страстной сжигающей дотла любви, которая куда-то улетучилась. А Реджина… Она была той, кому я могла довериться. А ведь мы совершенно недавно познакомились… Но ее методы, подход, забота и ласки разительно отличались от всего того, что мне приходилось испытывать в жизни. Наверное, это было похоже на зависимость от наркотиков. Единожды попробовав — уже было тяжело слезть. А сейчас я пыталась получить новую порцию удовольствий. И боюсь, что… Нет! Лучше не думать об этом! Я делаю это лишь из-за того, что «Арчи» перестал удовлетворять меня. இ}ڿڰۣ-ڰۣ~— — Вот, держи, — я протянула Эмме черную коробку, перевязанную алой ленточкой, с надписью «Суккуб Драйв». — Но я не могу! Ее светлые, широко открытые глаза на миг окаменели от чистой паники. Ее пальцы, только что протянутые к коробочке в черной оберточной бумаге, дернулись назад, как от прикосновения к раскаленному металлу. На ее лице мелькнуло немое «нет», губы сложились в отчаянную, беззвучную отказную форму. Этот подарок был не вещью, а порогом, и она инстинктивно отшатнулась, чувствуя, как за ним сгущается непроглядная, знакомая тьма. Но я была быстрее. Моя рука, не грубая, но неумолимая, накрыла отступающую кисть Эммы. Мои пальцы не сдавили, а заключили в ловушку тепла и силы, не позволяя отдернуть. Я притянула ее руку к своей груди, прижав ладонь к телу. А затем наклонилась. Мои темные пряди каре коснулись щеки Эммы, и в пространство между ними ворвался мой голос. Негромкий, но насыщенный. Я прошептала ей так близко, чтобы она почувствовала тепло моего дыхания, и чтобы каждое слово падало ей не на слух, а прямо в нервную систему. — Ты примешь это, потому что я так решила. И эта «команда» прозвучала, как окончательный приговор, как мой абсолют. Эмма замерла, ее протест, не вырвавшийся наружу, свернулся клубком в горле. Ее рука, все еще зажатая в моей руке, безвольно обвисла. Отказ был отклонен. И в ее глазах читалось уже не «нет», а горькое, покорное понимание: дверь обратно захлопнулась. Остается только взять то, что подано, и нести эту новую тяжесть дальше. — Будешь называть его Рони. — Рони? — осторожно спросила Эмма, своим слегка дрожащим голосом. — Да, это мое сокращенное имя для друзей, — пояснила я и скомандовала. — Теперь этот инструмент будет приносить тебе столько удовольствий, сколько ты пожелаешь. Понятно? — Да, — покорно согласилась она. — Вот и хорошо, — довольно кивнула я. — А твой? — она осмелилась спросить и про мою коробку из натурального перламутра с надписью «Белый Фантом». — Эмма, ведь мне тоже нужно напомнить себе о нашей встрече, — я одарила ее улыбкой. — Или ты думаешь, что мне не нужны ласки? — Нет, конечно, нужны, — виновато проговорила она. И все-таки Эмма была такой нежной и забавной, что только сильнее разжигало внутри меня страсть и желание сделать ее своей! Чтобы каждый день в наших телах возникал тот неуловимый резонанс. Чтобы я ощущала ее волнительную дрожь от сладострастных страданий, едва способных обуздать ее внутреннюю безграничную похоть, которую я не смогла утолить за один прием. И только эта хрупкая, забавная, нелепо доверчивая девушка была единственным человек, перед чьей искренностью моя собственная сложность теперь казалось мне такой утомительной и ненужной. И получается, что Эмма сильнее на меня воздействовала, чем я на нее. Но этого просто не могло быть! Или, возможно, я старела и теряла хватку… Закончив дела в магазине и выбравшись на свежий воздух, мы не успели преодолеть и полпути до оживленных улиц, как неожиданно пошел дождь. А ведь по прогнозу погоды сегодня дождь не обещали, поэтому я даже не подумала о зонте. Небо разомкнулось тяжелым, теплым ливнем. Первые капли, крупные и резкие, застучали по листьям, асфальту, по моей крутке и по тонкой ткани платья Эммы… Сначала это были лишь темные мелкие пятна, хаотично проступившие на нежно-голубой материи. Эмма вскрикнула от неожиданности, смеясь, попыталась прикрыть голову сумкой. Но дождь был неумолим. Он лился стеной, и ткань, легкая и воздушная, моментально утяжелялась, прилипала к ее телу. Она перестала струиться, а начала облегать, повинуясь новому закону тяжести. Красный пояс, яркий бант, потемнел до цвета спелой вишни, впитав влагу, и отяжелевшие концы ленты прилипли к мокрому бедру. Но главное происходило на ином уровне. Мокрая ткань платья утратила свою скромность. Она превратилась в полупрозрачную, темнеющую пелену, сквозь которую со всей откровенностью проступили очертания нижнего белья. Это было не вульгарно. Это было нечаянно-прекрасно, как случайно найденный секрет. Стало видно изящное кружево лифа, тонкие бретели, легкую тесьму по краю чашечек, бледный оттенок кожи под почти невесомой тканью. Платье, намокая, лепило новый силуэт. С каждым мгновением он становился более четким, более откровенным, таким дразнящим контрастом между невинностью фасона и внезапно явленной интимной подробностью. Мы, наконец добежали до ближайшего навеса, стояли, тяжело дыша. Эмма смущенно пытаясь отлепить мокрую ткань от тела. Щеки ее горели румянцем, но в глазах, помимо смущения, плескалась и капля странного, возбужденного веселья от этого внезапного «подарка» стихии. Она была похожа на нимфу, застигнутую ливнем. Несовершенную, промокшую, но от этого вдруг ставшую бесконечно живой и настоящей. И я не могла ее просто так отпустить… Я действовала без суеты, одним точным движением. Скинув с себя кожаную куртку, я накинула ее на дрожащие плечи Эммы. Куртка была теплой изнутри, поэтому должна была согреть ее. — Слушай, ты вся полностью промокла, — произнесла я так громко, как только смогла, чтобы заглушить шум ливня. — Я здесь недалеко живу, поэтому давай перейдем дождь у меня дома. Моя рука не легла на ее плечо, а слегка коснулась спины, ощутило тело сквозь толстую ткань куртки. Это было моим указанием, новым вектором движения. Ведь я прекрасно знала, что Эмма насчет сейчас придумывать тысячу неотложных дел, чтобы вернуться в свой уютный мирок. И пока Эмма, покорно кутаясь в мою куртку, делала первый шаг, я уже видела картину наперед: свой холл, куда будет капать вода с ее платья, свое полотенце, которыми она будет вытирать светлые, мокрые волосы, свою тишину жилища, которая вот-вот наполнится ее смущенным дыханием. И иначе просто никак не могло и быть!