Не твоя очередь дышать!

–, –`–, {இ Дверь закрылась за нами с глухим, окончательным щелчком, отрезав шум ливня, как ножом. Тяжелые, отрывистые капли падали с подола моего промокшего платья на полированный бетонный пол, отдаваясь эхом в пустоте. Мое дыхание было частым, сбивчивым, облачком пара в прохладном воздухе. Благодаря заботливому жесту моей спутницы я смогла сохранить достоинство и честь, ведь совсем не ожидала, что это летнее платье выставит на показ мое нижнее белье, которое я так старательно выбирала для заветной встречи. Свет от единственной длинной светодиодной лампы, скрытой в потолочной нише, падал холодным, безжалостным лучом. Мои размокшие волосы прилипли к щекам и шее, платье беспомощно обвисло, обрисовывая каждый изгиб моего тела, а яркий алый пояс превратился в темную, тяжелую ленту. Я съежилась в чужой кожаной куртке, пытаясь согреться, и мои плечи слегка тряслись, то ли от холода, то ли от нервного напряжения. Ведь я совершенно не ожидала, что Реджина пригласит меня к себе домой. Она же стояла прямо. Вода стекала с ее темных волос по вискам, как черные слезы. Ее одежда, более темная и практичная, не так явно выдавала промокшее состояние, но мокрая ткань тяжелела на ее плечах, а лицо под струящимися прядями было спокойным и сосредоточенным. Она перевела свой взгляд на меня и слегка улыбнулась, слово хотела сказать: «наконец-то мы дома». Вода продолжала рисовать темные, аморфные кляксы на светлом бетоне вокруг наших ног, медленно растекаясь. Запах дождя, травы и городской пыли, принесенный с улицы, резко контрастировал с ароматом квартиры — ладаном, статики и особого едва уловимого духа Реджины. Неожиданно, Реджина подошла вплотную ко мне, и в тесном пространстве холла запах мокрой кожи куртки смешался с ее. Она взяла полы куртки у плеч и легким, но уверенным движением стянула ее назад с меня, как снимают чехол с хрупкого экспоната. Ткань платья, освободившись, снова прилипла к моему телу, и я инстинктивно скрестила руки на груди. Не говоря ни слова, Реджина повесила куртку на свободный крючок на стене, где вода продолжала капать на пол и собираться в маленькую лужицу. Затем ее руки вновь оказались на мне, но уже не на плечах, а на лопатках, чуть ниже шеи. Она мягко направила меня вглубь жилища. Сквозь тонкую ткань платья я отчетливо ощущала ее теплые и влажные прикосновения. Мы прошли мимо молчаливой мастерской, где на мольберте застыло незаконченное полотно, и остановились у двери в ванную. Реджина открыла ее, пробудив теплый нежный свет от встроенных светильников. — Ты вся дрожишь, поэтому я думаю, тебе следует принять душ, — сказала она, и ее голос в тишине белого кафеля прозвучал как указ, а не предложение. Она не вошла внутрь, но и не ушла. Она осталась стоять в дверном проеме, ее силуэт четко вырисовывался на фоне темного холла. Она дала мне разрешение. Но само ее присутствие, неподвижная фигура в проеме, превращало это обычное действие в интимный акт. Свет в ванной не оставлял места теням, выставляя напоказ каждую деталь моего тела. Я стояла в центре этого сияющего пространства, чувствуя на себе оценивающий взгляд Реджины. Но что я, собственно, теряла? Она поделилась со мной частичкой тепла, защитила от дождя, а теперь предоставила кров на время ненастья. А узнав ее немного, я была уверенна в том, что на сей раз она не воспользуется этой уязвимой ситуацией для меня в угоду своим плотским желаниям. А желания у нее точно были… И почему у меня от этого внутри становилось так радостно? И даже сейчас мне хотелось угодить ей этим своеобразным мокрым стриптизом… Мои пальцы, холодные и неуклюжие, ослабили узел алого банта. Он, размокший и тяжелый, беспомощно соскользнул с моей талии и упал на пол беззвучным хлопком. Первую линия обороны я сдала без боя. Дальше было платье. Я взялась за подол, и мои руки предательски слегка дрогнули. Ткань, прилипшая к коже, сопротивлялась на миг, будто не желая открывать то, что скрывалось под ней. Потом послышался тихий, шелковистый шорох скользящей по телу материи. Я потянула платье вверх, и на мгновение мой обзор скрылся в облаке хлопка, чтобы затем вновь позволить мне увидеть окружающее пространство. А вместе с этим выставить на показ кружевное нижнее белье невинного пастельного оттенка. Я не смотрела на Реджину. Мой взгляд был прикован к собранной в комок ткани у ног, к этому мокрому, голубому доказательству моей уязвимости. Но я продолжала и чувствовала взгляд на себе хозяйки этого дома. Он был осязаем, как прикосновение. Он скользил по линии моих плеч, обнаженных теперь полностью, по контуру бюстгальтера, впившегося во влажную кожу, по животу, по дрожащим бедрам в кружевных трусиках, ставших внезапно прозрачными от воды. Каждое мое движение было медленным, вымученным, будто я снимала не одежду, а слои защиты. Когда я наклонилась, чтобы снять туфли с носками, изгиб моей спины, позвоночник, казалось, были тщательно изучены и зафиксированы тем безмолвным взглядом Реджины. Я проглотила подступивший ком к горлу и собравшись с силами приготовилась совершить следующий акт раздевания. Под этим молчаливым давлением взгляда, который не требовался, но просто ожидал завершения процесса, мои пальцы нашли застежку бюстгальтера сзади. Еще один тихий щелчок, и он расстегнулся. Плечики соскользнули. Я не сбросила его, а сняла и положила поверх платья, как будто даже сейчас пыталась сохранить видимость порядка. Теперь я стояла почти обнаженная, если не считать последний, крошечный лоскут кружева. Руки бессильно опустились вдоль тела. Я не прикрывалась. Просто стояла, выставив себя на этот беспощадный свет и на этот темный анализирующий взгляд в дверном проеме. Это было уже не стриптиз какой-то, а демонстрация покорности. Акт разоружения, совершенный в гробовой тишине, под которым слышалось только мое собственное прерывистое дыхание и отдаленный гул воды в трубах дома. — Наверное, я пойду, найду тебе сменную одежду, — очнулась Реджина. — Хорошо, — все что оставалось мне сказать. — Буду признательна. А что еще я могла придумать в данной ситуации? Спросить, было ли ей приятно лицезреть мои голые бедра? Понравился изгиб моей спины? А как эти волосики в области лобка, не хочешь побрить их вместе со мной? Боже, мне явно нужно было меньше смотреть фильмов ночью… இ}ڿڰۣ-ڰۣ~— — Рони, ты перегибаешь палку, — вслух начала я самобичевание. — Зачем ты заставила сделать ее это? Я стояла в полумраке спальни, возле высокого, минималистичного гардероба из темного дерева. Беззвучно откинув створку, внутри, среди собственной, строго организованной одежды в темной гамме, я нашла давно оставленный в покое небольшой ряд, где сохранились Ее вещи. Мне советовали избавиться от них, предать забвению, но я никак не могла этого сделать. Ведь в этих вещах витал Ее слабый запах, тот неуловимый аромат, та незабываемая аура… Как я могла сделать это?! А теперь я хотела предоставить эти вещи Эмме! Но она нуждалась в них, не могла же я ее заставить ходить по дому голой… И согревать ее своим телом… Нет, нет… Отбросив эти мысли в сторону, я начала неспешно искать подходящую одежду. Мои пальцы заскользили по ткани, ощупывая ее, взвешивая ее в воображении на чужом теле. Мужская рубашка. Простая, из мягкого, поношенного хлопка, цвета выбеленного льна. Ее я почти сразу же отмела мысленным жестом. Слишком банально, слишком «не то!». Эмме совершенно не подходит образ невинной соблазнительницы. А этот шелковый комбинезон был коротким, цвета темного графита, с тонкими бретелями и глубоким вырезом. Облегающий, даже слишком... Сейчас было неподходящее время для игр. Мне приглянулась длинная ночнушка в пол. Она была из тончайшего, почти невесомого батиста кремового оттенка. Рукава-фонарики, кружевная отделка по подолу и горловине. Под таким можно было спрятаться, раствориться в складках, стать призраком. И одновременно, каждый силуэт, каждое движение под тканью было бы угадываемым, как тень за ширмой. Идеально для той хрупкой, дрожащей натуры, что сейчас отмывалась в моем душе. И да, я обожала, когда Она надевала ее и витала по дому, обнимала меня за плечи, целовала в губы, в шею… Что тут было ещё? Короткая сорочка-камисоль из черного шелка-сатина, с кружевными вставками и тонкими, как паутина, лямочками. Я, возможно, была бы готова принять в таком образе Эмму. Провела по нему пальцами, представила ее фактуру тела под тканью, но не сняла с вешалки. Сохранила на потом, как запасной вариант. Случаи бывают разные, а с непостоянством Эммы все было возможно. Кто ее знал, что она могла придумать на следующей неделе? Вытащила ещё просторную футболку. Она была оверсайз, белая, из мягкого хлопка пима. Самый безопасный и потому самый предательский выбор. Он означал бы снисхождение, попытку снять напряжение, стать «милой». И это после того, как я заставила ее исполнить для себя стриптиз? Футболку она точно не получит! И все-таки мне хотелось наслаждаться образом Эммы. И поэтому мой выбор пал на ночнушку из батиста. Я сняла ее с вешалки, и ткань повисла в моих руках невесомым, полупрозрачным облаком. Мягкая, выстиранная много раз, она хранила лишь призрачный след какого-то нежного кондиционера и едва уловимый аромат Ее. В ней была обманчивая безопасность старых, добрых вещей, за которой скрывалась безжалостная прозрачность. Я вышла из спальни и, не стуча, открыла дверь в ванную. Пар уже рассеялся. На полу продолжала лежать аккуратно сложенная мокрая одежда. Эмма, закутанная в мое большое банное полотенце, стояла, смотря в зеркало. Я молча протянула ей сложенную ночнушку. — Вот, держи, — сказала я просто. — Надеюсь, тебе она подойдет. Эмма взяла предложенную мною ночнушку. Она развернула ее, осмотрела. Подкладки у нее не было. Сквозь батист, чуть более плотный, чем марля, ясно читался свет ламп. Она замешкалась на секунду, ее взгляд метнулся к двери, словно пытаясь удостовериться в том, что в дверном проеме не было еще какого-нибудь наблюдателя. И да, приняв душ, она перешагнула невидимый порог. Из гостя, попавшего под дождь, стала той, кому придется остаться на какое-то время в мой власти. Она осторожно скинула полотенце, и оно упало на пол тихим, тяжелым хлопком. И вновь я смогла лицезреть теперь уже ее чистую, распаренную кожу. Взяв ночнушку за плечики, она накинула ее на себя, как облако. Ткань коснулась тела со скользящей нежностью, мгновенно прилипнув к влажным от воды лопаткам, к еще теплой от пара груди. Эмма просунула руки в рукава, и они упали мягкими складками, не скрывая, а лишь драпируя форму ее рук. Затем она натянула подол, и ткань легко стекла по ее бедрам и ногам, до самого пола. Она не застегивала ничего, ведь застежек и не было. В этом и была вся прелесть этой ночнушки, поэтому Она любила надевать ее в особые дни. Ночнушка висела на Эмме прямо, не облегая, но ее полупрозрачность была безжалостной. В ней была видна смутная тень тела: изгибы груди, ореолы сосков, линия талии, темный треугольник внизу живота — все это проступало сквозь кремовую дымку ткани, как образ через матовое стекло. Это была не нагота, а ее призрак, одетый в стыд. И мне это нравилось… Все исполнилось так как я себе и представляла. И тут внутри меня что-то переломилось и… слова начали сами литься изо рта… — В ней ты выглядишь как нежный ангел, что решила спуститься с небес на землю и удостоить меня чести лицезреть тебя всю, — не смогла я удержаться от восторженного комментария. — А ты сейчас похожа на мокрую демонессу, которая пытается меня соблазнить своей лестью, — на лице Эммы появилась улыбка. — Ну прости, я не смогла удержаться от комплимента, — искренне призналась я. — Преклоняюсь перед твоей женственностью и поэтому могу тебе предложить пока передохнуть на кухне. — А ты? — заботливо поинтересовалась она. — Не будешь мыться? — Хочешь посмотреть теперь и на мой стриптиз? — усмехнулась я и подмигнула ей. — Еще чего, — покачала она голосой. — Я тебя в душе всю уже видела тогда. — Ну, как знаешь, а то я тоже многое чего умею, — не унывала я. — А твою мокрую одежду мы отправим в сушилку, чтобы она поскорее высохла. — И Реджина, — Эмма неожиданно обратилась ко мне, обратив свой взгляд прямо в мои глаза. — Да? Я вся во внимании. — Спасибо за все. Я очень благодарна тебе. — О, не стоит меня благодарить, — покачала я головой. — Раз тебе нужна помощь, то я сделаю все что в моих силах. — Правда? — Конечно, но в разумных пределах, насколько это возможно, — решила я слукавить. — Свои семейные проблемы решай сама. — Мне правда после душа стало так легко и хорошо, — призналась она мне. — Я же знаю, что нужно тебе. Поэтому слушайся меня и все будет хорошо! Мы вышли из ванной. В полумраке холла длинная ночнушка Эммы шелестела при каждом ее шаге, а ее силуэт, освещенный боковым светом из гостиной, казался невесомым апплике на фоне бетонной стены. –, –`–, {இ Кухня была продолжением эстетики Реджины: стеновая панель из черного матового стекла, массивная столешница из светлого дуба, встроенная техника, скрытая за фасадами. Ничего лишнего. Ни пятнышка. Это пространство требовало порядка и точности, как операционная. Я, в своей полупрозрачной ночнушке, чувствовала себя здесь чужой и неуместной. Мои босые ноги зябли на прохладном кафеле. Тишина квартиры давила, и мысль приготовить обед стала не просто порывом благодарности, а попыткой уцепиться за что-то простое и человечное, ощутить хоть капельку комфорта и уюта через привычный ритуал. Ведь Реджина оставила меня здесь совершенно одну, а сама отравилась в ванну. Надеюсь, что она не будет против, если я тут похозяйничаю. Осторожно открыла огромный холодильник с двумя дверцами. Внутри царил беспощадный порядок. Продукты лежали в прозрачных контейнерах с аккуратными этикетками. Ничего лишнего, ничего случайного. Я выбрала то, что показалось мне наиболее подходящим для домашнего обеда: пастернак и яблоки для супа-пюре, куриное филе, пучок розмарина. Каждый предмет я брала с осторожностью, так как боялась нарушить безупречную геометрию этого холодного царства. Найдя керамический нож в одном из ящиков, я начала нарезку. Звук лезвия, ровно шинкующего овощи на кубики, был единственным живым звуком в этой тишине. Мои движения были сосредоточенными и одновременно успокаивающими. Я старалась резать ровно, чистить аккуратно, словно от этого зависело не просто качество супа, а оценка моего существования в этом пространстве. Поставив суп вариться на индукционную панель, которую без инструкции я долго пыталась включить, затем принялась за курицу. Обжаривала ее на сковороде, и шипение масла на секунду заполнило кухню уютным, житейским шумом. В этот момент, стоя у плиты в чужой, слишком большой ночнушке, с полотенцем на плечах вместо фартука, я на миг почувствовала себя почти как дома. Ощутила себя почти что полезной. Почти что имеющей право быть здесь. Мне нравилось готовить, это было моим одним из немногих утешений в жизни. Киллиан когда-то говорил, что я готовлю вкуснее всех на свете, всегда возвращался домой пораньше, чтобы отведать моих яств… но что-то с ним случилось… что-то изменилось в его поведении… И все же я готовила немое оправдание своего присутствия, молчаливую просьбу о снисхождении. Аромат супа, постепенно заполнявший воздух, был моим единственным аргументом в споре, которого не было, но который я вела со всей страстью своего запутанного покорного сердца. Запах домашней еды в этой холодной квартире был одновременно жестом капитуляции и крошечным бунтом. Это было моей попыткой внести хоть каплю своего тепла в мир, построенный на безупречном, ледяном расчете. И неожиданно, застигнутая за созерцанием готовящейся еды, я едва не пропустила чье-то новое присутствие на кухне. Я уловила лишний терпкий аромат, явно не принадлежащий рассыпанным по моей неосторожности пряностям, увидела внезапную лишнюю тень на столешнице и ощутила тепло за спиной. Но все равно было уже поздно. Некто подошел ко мне вплотную со спины. Тело, что прижалось ко мне, парило от горячей воды, испускало легкий пар и запах какого-то геля с кедром. Вот, что я уловила миг назад. А звук шагов, вероятно, заглушил ровный, гипнотический гул вытяжки, бульканье супа и шипящее масло в сковороде. Горячие и влажные от недавнего душа руки обвили мою талию точным молниеносным движением. Это не было объятием. Это был захват. Ладони легли мне на живот, пальцы впились в мягкость, прижимая мою спину к телу… Реджины (А кто еще мог быть здесь кроме нее?). Я невольно вздрогнула всем телом, тихо ахнув, а мои руки замерли над плитой. Хоть и знала, что мне не угрожала опасность, но совершенно не ожидала нового выпада со стороны Реджины. — Не двигайся, — прозвучал у меня за спиной низкий, спокойный голос, едва ли не ласковый, но от этого лишь более властный. Ее дыхание было теплым и влажным. Спиной я чувствовала ее биение сердца. Она держала меня так, как держат что-то свое, не для утешения, а для утверждения факта обладания. И вновь она указала мне всю глубину моей уязвимости: я была застигнута (почти) врасплох, в чужой ночнушке, на чужой кухне, в неумолимых руках, из которых нет спасения. — А теперь рассказывай, что ты тут делаешь без моего ведома? — продолжила она допрос. — Решила приготовить обед, — искренне ответила я, не оборачиваясь, да и не могла я этого сделать, так как Реджина прилипла к моей спине, подобно пауку, взобравшемуся на свою жертву лапками. — Но я не просила, — ее голос, как и всегда, был спокоен, лишенный звонкости и грубости эмоций. Ну уж нет, на кухне я никак не могла проиграть битву: — А я готовлю для себя! — Для себя?! — вот и дрогнул голос Реджины. — На моей кухне? — Да, вот так, — на сей раз я нашла в себе силы для решительных действий. Я рванулась в сторону, выскользнув из-под ее рук, но Реджина не сделала ни шага в погоню. Она осталась стоять там, где была. И в этой внезапной пустоте, между нами, в нескольких шагах холодного кафеля, ее фигура обрела законченность и угрозу статуи. Нижнее белье на ней не было соблазнительным. Оно было функциональным и бескомпромиссным. Черные кружевные бра с четкой чашечкой, плотно облегающей грудь, и строгие трусики-бикини того же оттенка. Ткань, еще слегка влажная от душа, прилипла к коже, подчеркивая каждую линию: ребра, впадину живота, острые выступы тазовых костей. Это было тело, лишенное мягкости, выстроенное дисциплиной и холодной волей. Она не пыталась прикрыться, не меняла позы. Руки ее свободно висели вдоль тела, но пальцы были слегка напряжены, готовы сомкнуться снова. Влажные темные волосы падали на лоб, но не скрывали взгляда. А взгляд этот был спокойным, почти скучающим. В нем не было ни гнева из-за неповиновения, ни разочарования. Была лишь усталая уверенность хозяйки дома. Ее полуобнаженная фигура в этой некогда холодной кухне была не символом уязвимости, а демонстрацией абсолютного власти. И в контрасте с ее твердой, влажной кожей и черным кружевом — я в своей трепещущей, полупрозрачной ночнушке казалась призрачно нереальной, неким мимолетным видением, которое можно в любой миг было прижать, скажем, к этой матовой стене или к этому холодному кафелю. Хотя, удобнее было бы на столешнице… Всегда мечтала заняться этим на кухне… Но Реджина бдела свой третий «закон». А мой муж… ничего не хотел…