Не твоя очередь дышать!

இ}ڿڰۣ-ڰۣ~— — Уже проголодалась? — Эмма смогла поцарапать мою непробиваемую броню самообладания. — Нужно было мне сказать, я бы что-нибудь приготовила для тебя. Хозяйка я этого дома или нет? А она тут наводит свои порядки, залезает без спроса в холодильник, берет мои кастрюли и сковороды, режет продукты моими ножами… Да еще взяла Заветный Ее Нож! Но я нашла в себе силы отступить, но не уйти. Я развернулась и, неспешной, плавной походкой, прошла к белому дивану-платформе, который дожидался меня в углу комнаты. Опустилась на него, закинула одну ногу на другую, и взяла с массивного стального столика тонкую сигарету и негромко щелкнула зажигалкой. Огонек вспыхнул, озарив на миг все вокруг меня. Я затянулась глубоко, выпуская струйку дыма не в потолок, а прямо перед собой, в пространство между мной и Эммой. Затем откинулась на спинку дивана, приняв позу отстраненного созерцателя. Сигарета в моих пальцах стала метрономом, отмечающим тишину. Мой взгляд был прикован к Эмме. Я наблюдала, как она, все еще взволнованная, судорожно поправляет полотенце на плече и возвращается к плите, будто пытаясь найти спасение в монотонном помешивании супа. Видела, как ее плечи вздрагивают от каждого шороха с дивана. Видела, как ее щеки покрывались предательским румянцем под моим безжалостным наблюдением. Я не говорила ни слова. Просто курила и смотрела. Каждый клуб дыма, уплывавший в воздух, был как немое замечание. В моем наблюдении было чистое, почти научное изучение. Сейчас я решила поизучать это невероятно нежное создание пытающееся адаптироваться в непривычным для него пространстве через суету у плиты, через это трогательное, бессмысленное приготовление еды. Но в одном я была неправа… Проанализировав поведение Эммы, все ее выходки, странные всплески сопротивления. О нет. Теперь все встало на свои места. Она была куда хуже, куда опаснее и коварнее всех, с кем мне ранее приходилось общаться. Я где-то даже читала про таких созданий… Как же они назывались… Паразитические осы или оса-наездница. На моем лице появилась непроизвольная улыбка, как только я представила себе, как Эмма сможет обуздать меня и будет ездить на мне, как на какой-то ручной пони. Чего только больная фантазия не могла не придумать? Но одно я точно могла сказать — Эмма была прекрасной актрисой, умеющей играть совершенно разные роли. И всем известно, что актрисы очень ревнивые и умеют использовать театральные приемы мести. — Реджина, обед готов, — в какой-то момент голос Эммы вывел меня из глубоких раздумий. — Обед? — переспросила я. — Но я не голодна. — А для кого я тогда старалась? — на меня уставились эти два бездонных озера, отдающих зеленоватым блеском, и если приглядеться, то где-то там, в глубине, обитала опасная нимфа. — Ты же сама… — я остановилась, поняв, что с Эммой на кухне спорить было бессмысленно. — Хорошо, как будет тебе угодно. Эмма, закончив свое трепетное алхимическое действо у плиты, разлила суп в две глубокие керамические миски, которые взяла из моего шкафа с посудой. На отдельных тарелках легли обжаренные до золотистой корочки кусочки куриного филе. Эмма поставила их на обеденный дубовый стол. Движения ее были осторожными, почти церемониальными, будто она раскладывала не еду, а дары для самой королевы. Я же не двинулась с места, чтобы помочь. Докурила сигарету, аккуратно затушила ее и лишь тогда, медленно, со всей грацией кошки, покидающей лежак, поднялась и подошла к столу. Заняла свое любимое место, с которого могла обозревать забавное мельтешение Эммы. Обед протекал в густой, почти физически ощутимой тишине, нарушаемой лишь тихим звоном ложек о края мисок. Эмма ела, опустив глаза, с преувеличенным вниманием к каждому кусочку, будто ее жизнь зависела от безупречности этого процесса. Каждый ее взгляд, украдкой брошенный через стол на меня, искал, вероятно, во мне какой-нибудь знак одобрения и похвальбы. Я ела медленно, с дегустационной сосредоточенностью. Не хвалила, не критиковала, просто принимала все, как нечто должное. Но в этом молчаливом принятии было странное для меня давно забытое чувство. Чувство домашнего уюта, спокойствия и лености. В каждой ложке ощущались старание и вложенная забота. Это был совсем не деловой ужин, не посиделки в кафе, а самый настоящий домашний обед без слов. Я поднесла вилку с аккуратным кусочком курицы ко рту с видом критика на гастрономическом смотре. Мои губы сомкнулись, и наступила сосредоточенная, тягучая пауза. Жевала медленно, с закрытыми глазами на миг, отсекая все визуальные помехи, чтобы полностью погрузиться в анализ. Я пыталась уловить в самом мясе, в его обработке прикосновения Эммы. Металлический привкус ее тревоги? Нет, его не было. Ей удалось сохранить внутри этого куска чистоту намерения, простого желания сделать что-то хорошее… Для меня? Я прожевала, сделала глоток воды, очищая нёбо, и лишь тогда открыла глаза. Мой взгляд был направлен не на Эмму, а куда-то внутрь себя, будто сверяла полученные данные с невидимым эталоном. Я попробовала еще один, совсем маленький кусочек. Это была проверка на повторяемость, подтверждение первого впечатления. И только после этого, положив вилку на край тарелки с тихим, но четким звоном, я перевела взгляд на Эмму. Мы сидели друг напротив друга — Эмма в нежной ночнушке, а я в этом черном нижнем белье. Возможно, стоило что-нибудь накинуть для приличия. Правда, какая могла быть речь о приличии в данной интимной ситуации. И я не до конца понимала, что Эмма хотела от меня, а главное, что я сама хотела от нее. Возможно, стоило уже отдаться во власть страсти, сделать это прямо здесь и сейчас. На этом столе или на той кухонной столешнице, в окружении знакомым для Эммы вещей. Это добавило бы ей уверенности в себе, а значит, сделало бы наше новое таинство более интересным, безумно непредсказуемым и жестким. Быть может, она начала сопротивляться, вызывая во мне еще больший резонанс ответных чувств. Я ведь могла это устроить… В первые за эти годы мне по-настоящему хотелось завладеть кем-то… И этим кем-то была Эмма. Когда тарелки опустели, я отодвинула свои и, не меняя выражения лица, положила руки на стол. Это было молчаливое указание на то, что ритуал приема пищи подходил к концу. Обед был съеден, но иерархия за столом оставалась нерушимой, и теперь нужно было решить, что будет дальше в этой тихой, напряженной пьесе, где все реплики произносились взглядами и жестами. — Признаю, твои кулинарные возможности прекрасны, — сделала я заключение. — Правда? — на лице Эммы появилась такая радостная улыбка, такая детская и невинная. И увидев столь бурную реакцию от нее, я сразу же сделала вывод, что ее давно никто не хвалил. А ведь она сделала из этих обычных продуктов такой вкусный обед. Или, быть может, я просто поддалась на чары нимфы из горного озера? — Но так как ты воспользовалась без разрешения моей кухней, тебя ждет маленькое наказание, — в моей голове уже созрел небольшой план, как ей отплатить за заботу. — Маленькое наказание? — выражение лица Эммы так забавно быстро менялось, став теперь взволнованным и смущенным, одновременно. — О, не переживай, тебе оно понравится, — теперь пришла моя очередь одарить ее улыбкой. — Как наказание может понравиться? — нахохлилась она, подобно волнистому попугайчику. — Увидишь, — не стала я раскрывать карты раньше времени. — А сейчас нужно вымыть посуду и все вернуть на свои места. Я встала и взяла со стола свои тарелки и столовые приборы. И не стала передавать посуду Эмме. Вместо этого я прошла мимо нее к раковине, а мои босые ступни беззвучно скользили по кафелю. Я поставила посуду в раковину, затем повернулась и, тем же спокойным, неспешным движением, взяла из рук Эммы остальную грязную утварь. Наши пальцы на миг соприкоснулись. Ее были теплыми и такими неуверенными. Я включила воду, и монотонный шум струи заполнил кухню. Я не надевала перчатки, не суетилась. Просто начала мыть. Мои движения у раковины были такими же безупречными, как и все остальные: я наносила средство на губку, тщательно протирала каждую тарелку, споласкивала и ставила на сушилку. Все это делалось с почти медитативной сосредоточенностью. Но в этом, казалось бы, простом бытовом действии была глубокая, парадоксальная власть. Помогая, я хотела вернуть свое главенство в этом доме. Я брала под контроль кухню, демонстрируя, что даже в таком почти семейном ритуале я — хозяйка процесса. Теперь моя была очередь позволить Эмме понаблюдать за мной, как я выполняла работу по дому с достоинством королевы. И когда последняя вилка была вымыта, я вытерла руки о полотенце, повернулась и, встретив растерянный взгляд Эммы, лишь слегка улыбнулась ей. Помощь была оказана. Ритуал завершен. И баланс сил, благодаря этому неожиданному жесту, был восстановлен. Но, признаться, мне совсем не хватало тех чудных моментов, когда после обеда или ужина Она подлетала ко мне, подобно призраку в этой самой ночнушке или в каком-нибудь другом приятном для глаз одеянии и припадала к моей груди, обнимала меня, обдавала меня своим ароматом, запахом пота от проделанной на кухне работы… Но Эмма была другим человеком… Я, не спеша, направилась к Эмме, которая все еще стояла у стола, будто ожидая приговора. Я сделала хитрый маневр и, обойдя ее со стороны, подошла не спереди, а со спины, как делала это раньше, но на этот раз мои движения было не захватом, а вхождением в личное пространство с молчаливого разрешения. Мои руки обвили талию Эммы, но не сжимали, а легко, почти невесомо легли на нее. Ладони были уже не прохладными, а теплыми от воды. Я прижалась к ней, и мой подбородок коснулся плеча Эммы. — Спасибо, — вырвался из меня голос, низкий, чуть хрипловатый от сигарет, но на удивление для меня оказавшийся мягкий. — Было хорошо. Эти сдержанные, взвешенные слова прозвучали, как финальный итог дегустации. Но от этого их ценность была неизмеримо выше. Я не просто похвалила ее за еду, я была благодарна за ее заботу. Через некоторое время я ослабила хватку и отступила на шаг, оставляя на спине Эммы свои тепло и запах геля для душа, смешанный теперь с оттенками моющего средства и едва уловимым ароматом одобрения. Но этот короткий жест повис в воздухе гуще кухонного пара, вероятно, оставляя Эмму в еще большем смятении, чем до этого. Я же обещала ей наказание, а это было похвалой… И чтобы она спустилась с небес на землю, тут же добавила: — А теперь тебя будет ждать наказание. — А?! Что? — Эмма обернулась, на ее лице застыл румянец смущения. — Это была лишь прелюдия, — я вернула себе привычный безразличный вид. — Пойдем… Нежно, но с той же непререкаемой уверенностью, я вновь подошла к ней, но уже лицом к лицу и взяла ее за руку. Мои пальцы сомкнулись вокруг ее запястья, и, не говоря больше ни единого слова, повела ее из кухни, мимо дивана, в мастерскую. Это просторное помещение встретило нас запахами краски, скипидара и пыли. Пространство было погружено в полумрак, лишь косые солнечные лучи проникали сюда через высокое окно, выхватывая из тьмы огромное, в полный рост, зеркало в черной раме. Оно стояло, прислоненное к стене, как немой свидетель всех творческих и, возможно, иных сеансов. Я подвела Эмму прямо к нему. В отражении, в тусклом серебристом свете, наши фигуры выглядели призрачно: одна — в полупрозрачной ночнушке, дрожащая; другая — в черном белье, неподвижная и сосредоточенная. — Стой, — сказала я тихо, и мой голос в пустом, высоком помещении приобрел легкое, зловещее эхо. Я обошла Эмму и встала за ее спиной, так, чтобы наши взгляды встретились в отражении зеркала. Мои руки мягко легли на ее плечи, чувствуя дрожь под тонкой тканью батиста. Затем пальцы скользнули вдоль рукавов, собирая материал, пока не нашли его нижний край у запястий. Движение было медленным, ритуальным. Я приподняла руки Эммы, и та, покорная, позволила это сделать, будто ее конечности больше не принадлежали ей. Затем я взяла подол ночнушки. Без рывка, с равномерным, неумолимым давлением, я начала поднимать ткань. Батист, легкий и послушный, пополз вверх, открывая сначала щиколотки, затем икры, бедра. Я видела в зеркале, как подол скользит по коже Эммы, подобно морскому отливу, обнажая все больше и больше. Ткань прошла над бедрами, талией, и на миг задержалась на груди, прежде чем быть поднятой выше. И вот я собрала весь объем тонкой ткани над головой Эммы. На мгновение ее лицо и верхняя часть тела исчезли в облаке полупрозрачного батиста, и в зеркале отражалась лишь ее нижняя половина, обнаженная и уязвимая. Затем, с последним плавным движением, я стянула ночнушку через голову полностью. Ткань бесшумно соскользнула, и Эмма снова предстала перед зеркалом, но уже совершенно иной. Теперь она видела себя полностью обнаженной, на фоне серых стен мастерской, а за ее спиной стояла я, все еще одетая в черное нижнее белье, держащую в руках смятую ночнушку, как трофей. Я бросила ткань на пол и снова подошла вплотную, мои руки легли на обнаженные плечи Эммы, фиксируя ее перед зеркалом. Я заставила ее видеть покрасневшее лицо, всю наготу и беззащитность, выставленную напоказ в холодном отражении. Это был безжалостный акт визуального обладания, где зеркало стало соучастником, а собственное отражение — самым беспощадным экзекутором. — А теперь придумай какое-нибудь слово, которое ты всегда можешь сказать, прошептать или выкрикнуть, — обратилась я к Эмме из-за спины. — Слово? Но зачем? — не поняла она, слегка повернув голову вбок, чтобы краем глаза увидеть меня. — Раз уж ты решила встретиться со мной второй раз, то это явно судьба, и кто тебя знает, если ты решить сделать это в третий раз, — я продолжала держать ее своими руками. — Поэтому тебе нужно выбрать стоп-слово, на тот случай, если я не сдержусь и решу перейти границы дозволенного. — Стоп-слово, чтобы тебя остановить, — задумалась Эмма. — Да, нечто простое и со смыслом, — кивнула я. — Ну… Испанцы? — задумчиво проговорила Эмма, продолжая кидать на себя косой взгляд, словно ожидая от меня одобрения. — Испанцы? — удивленно проговорила я. — А они-то тут причем? — Знаешь, такие волосатые корсары, которые плывут на кораблях и хотят ограбить кого-то, — начала объяснять Эмма. — А еще я смотрела какое-то видео в интернете, где люди кричали это слово, когда нужно было предупредить об опасности. — Чего только люди не придумают, — задумчиво кивнула я. — Хорошо, пускай будут Испанцы. — И что мне делать с этим словом? — Эмма желала получить пояснения от меня. — Когда тебе станет невыносимо больно или ты захочешь прекратить какое-то мое действие, то скажи это слово, и я прекращу… — А как же твое третье условие? — и вновь в ее глазах блеснула искра надежды. — Я тебе ничего не обещаю, так как надеюсь, что у тебя и так все сложится и наладится в личной жизни, с минимальным моим участием, — ускользнула я от прямого ответа, так как внутри меня до сих пор шла ожесточенная борьба. — И сейчас тебя будет ждать наказание! — не дала я ей и продуху. Я отпустила плечи Эммы, позволив ей почувствовать свободу. Затем отошла на пару шагов к массивному деревянному ящику с инструментами и материалами. Открыла его беззвучно, и моя рука без колебаний ушла вглубь, мимо кистей, тюбиков, скотча. Я вытащила моток красной веревки из плотного, слегка ворсистого шелка. Цвет у нее был тот же, что и на поясе платья Эммы. Я держала ее легко, позволяя нескольким виткам свободно демонстративно свисать. Затем я вернулась к Эмме. Медленно, я позволила ей в зеркале вдоволь рассмотреть предмет в моих руках. Снова встала за ее спину, и наши взгляды встретились в отражении. Я поднесла моток почти к самому плечу Эммы, давая ей почувствовать прохладную, скользкую текстуру шелка. — Ты знаешь, что это? — спокойно я спросила. В моих руке красная веревка была уже не предметом, а продолжением моей воли, материализовавшимся намерением. Это было обещанное мною наказание за неповиновение, за ту попытку вырваться, которая теперь, в этой тишине, казалась такой же наивной и беспомощной, как и сама Эмма. И зеркало беспристрастно фиксировало начало этой тихой, бесспорной капитуляции. — Испанцы, — выдавила из себя Эмма. — Что? Уже не хочешь, — рассмеялась я. — Ну, я как бы не готова к таким… — она умолкла, погружаясь во власть стыда и ужаса, который ожидал ее. — Давай, хотя бы попробуем, если тебе не понравится — скажешь, я прекращу, — начала я уговаривать ее, так как, вероятно, мне данное действие было куда нужнее, чем самой Эмме. Мне хотелось хоть как-то отплатить ей за ее заботу, за все то, что она сегодня сделала для меня. И этот извещенный, в ее глазах, акт моей нежности мог помочь ей поскорее снять накопившийся внутри стресс. Эти стягивающие путы должны были вызвать в ее теле еще больше страсти и порока, к которому она сама так отчаянно стремилась, сама обратилась ко мне за помощью. И сейчас было поздно отступать. Если я не сделаю этого с ней, то не смогу отпустить ее, не завладев ею. — Хорошо… — тихо прошептала Эмма, закрывая глаза, готовясь к неизбежному. Я начала не спеша, с холодной, хирургической точностью. Веревка, плотная и прохладная, впивалась в ее мягкую плоть с тихим, упругим сопротивлением. Я затянула узел не до боли, а до ощутимой, давящей плотности, которая уже не позволяла свободно дышать грудью. Эмма вздохнула глубже, и ее грудь приподнялась, натягивая кожу под алой линией. Затем веревка пошла вниз по диагонали, охватывая торс. Каждый новый виток я продевала с медленной, почти ласковой внимательностью, следя за тем, чтобы шелк ложился ровно, не перекручиваясь. Я пропустила веревку между грудями, разделяя их, подчеркивая их форму, и снова обвела вокруг тела, чуть ниже, стягивая талию. При каждом затягивании узла возникало своеобразное, двойственное ощущение. Веревка должна была приносить легкую щемящую боль от давления, от стеснения движений. Это были «нежные страдания». Боль, которая не калечила, а обостряла чувствительность, заставляя ощущать каждую клеточку, каждый нерв под кожей. Наконец, я опутала бедра, создав сложную, красивую сеть из алых линий. Я вплетала веревку между ног, не для унижения, а для тотального ограничения свободы движения, превращая тело в единый, стянутый, уязвимый объект. Каждый узел завязывался с легким, уверенным щелчком пальцев. Все это время я смотрела не на свои руки, а в зеркало, следя за лицом Эммы, за тем, как ее щеки, лицо, уши горели алым пламенем стыда и новых для нее ощущений, как ее губы слегка приоткрылись от прерывистого дыхания. Я видела, как на связанной коже проступают розовые полосы под давлением веревки — временные, но выразительные следы моей власти. Когда работа была закончена, Эмма стояла, опутанная алым узором от плеч до середины бедер. Ее тело было сковано, но не искалечено, превращено в живую скульптуру, выставленную перед зеркалом. Я сделала несколько шагов в сторону и осмотрела свое творение. И испытала глубокое удовлетворение от удачно воплощенного замысла. — Все в порядке? — поинтересовалась я у Эммы, которая, казалось, совсем не дышала, чтобы не нарушить нарисованный на ее теле моими руками и алой лентой паучий узор. — Да, только… — она старалась не смотреть на свое отражение в зеркале. — Все тело стягивает. — Где-то больно, неприятно? — Нет, — покачала она головой. — Очень необычно и… приятно. — Я же говорила, что у тебя есть потенциал, — облегченно проговорила я, так как очень боялась, что вся моя работу пойдет коту под хвост. Ведь я давно этим не занималась, поэтому немного волновалась, что могла в одном месте перетянуть, а в другом недотянуть узел, тем самым финальная композиция пришла бы в негодность. — Но зачем ты это сделала? — Эмма обернулась ко мне и посмотрела прямо в мои глаза. — Чтобы у тебя все получилось с Рони, — я подмигнула ей. — Да еще и Арчи может чем-нибудь сможет подсобить в те минуты. — Постой, — внутри Эммы начала рождаться какая-то мысль. — Ты хочешь, чтобы я с этим вернулась домой? — Да, а что ту такого? — Но… это… Красная веревка будет хорошо видна… — Эмма смущенно опустила взгляд. — Хорошо, что ты напомнила! Сейчас посмотрим, как это будет выглядеть под твоей одеждой. Я оставила свое связанное творение перед зеркалом, дав ей вдоволь наглядеться на новое, стянутое состояние. Вышла из мастерской, и через мгновение я вернулась. В моих руках были вещи Эммы: белое нижнее белье и то самое летнее платье с алым поясом, уже высушенные. Ткань была еще теплой от сушилки и пахла кондиционером. Я подошла к Эмме и, не развязывая веревок, начала одевать ее. Сначала, трусики, которые пришлось осторожно натянуть поверх алых витков на бедрах. Затем, лиф, мои пальцы скользили по теплой коже и прохладному шелку веревки. Каждые мои прикосновения были деловитыми, лишенным эротики, но от этого они лишь сильнее становились интимными. И, наконец, платье. Я подняла его и надела через голову Эммы, как делала это с ночнушкой. Ткань, легкая и знакомая, скользнула вниз, накрывая наготу. Я расправила складки на плечах, поправила подол. И тут стал виден главный эффект. Через тонкий голубоватый хлопок платья отчетливо проступал алый узор веревки. Он был виден не как деталь нижнего белья, а как тень, тайна, внутренняя структура. Ровные линии на торсе, узел между лопатками, переплетения на бедрах — все это читалось сквозь ткань, как тайный текст под ультрафиолетом. Платье выглядело невинно, но теперь оно лгало. Оно скрывало тело, но выставляло напоказ факт его бесстыжей порочности. Я взяла алый пояс и, не завязывая его в милый бант, просто один раз обернула вокруг талии поверх платья и завязала тугой, небрежный узел. Он совпал по цвету с узором под тканью, создавая жутковатую, полную иронии гармонию. Я отошла и склонила голову, изучая результат. Теперь Эмма была одета. Она выглядела почти как пришедшая сюда несколько часов назад. Но под этой оболочкой жило другое тело. Отмеченное, ограниченное, носящее на себе молчаливое наказание, как подсказку для посвященных. И я, глядя на нее, знала, что с этого момента даже самая невинная одежда на ней будет для нее прозрачной, будет напоминать о красных линиях, оставленных мою на теле ее послушания. — Испанцы, — недовольно буркнула Эмма. — Я в этом точно не поеду домой. — А по мне ты выглядишь очень желанно для любого, кто встретится с тобой, — парировала я ее протест. — Вот именно, как я поеду на такси домой, если водитель меня будет видеть в зеркале заднего вида… Всю такую… Я даже не знала, сгорала Эмма сейчас больше от стыда или растущей внутри ее тела ненасытной похоти. Но это только сильнее возбуждало меня. Просто так отступать я не собиралась, мне хотелось, чтобы Эмма, вернувшись домой, смогла довести себя до экстаза, чтобы из нее вырывались сладострастные стоны и не важно, от использования Рони или Арчи, или, быть может, от ее мужа, который уж точно не должен был устоять перед таким зрелищем. — Я отвезу тебя домой! — решительно пресекла любые ее попытки возражения. — И это не обсуждается. Сядешь на заднее сидение моего форда и будешь чувствовать себя там в полной безопасности. Это я уж точно тебе гарантирую!