Не твоя очередь дышать!

–, –`–, {இ — Реджина, прости, что звоню так поздно, но мне очень нужно… — я все-таки решила позвонить ей в час ночи. — Привет, что случилось? — ответила Реджина, ее голос был бодрым, без капельки ночной сонливости. — Хотела узнать, как снять твое творение? Я не могу понять, какой узел нужно развязать первым? — тугая веревка продолжала давить на мое тело, принося мне при любом движении все новые и новые порции приятной болезненности. — Развязать? — удивленно сказала Реджина. — Тебе нужно… И тут она умокла, а внутри меня появился ком страха, ведь я так и не смогла осуществить задуманное. Киллиан приехал домой слишком рано, а я вернулась слишком поздно, поэтому едва успела переодеться в более просторное домашнее платье из плотного льна, чтобы хоть как-то скрыть эти алые вызывающие путы на моем теле. — Слушай, у меня появились подозрение… — начала Реджина. — Ты опробовала Рони в деле? — Ну… конечно, — стала я уходить от ответа. — Она такая плотная, бугристая… — Эмма, ты же мне не врешь? Говори правду или я сейчас же приеду, и я сама проконтролирую этот процесс, — ее голос стал более строгим, а если учесть, что она теперь знала, где я жила, то вполне могла притворить угрозу в реальность. — Слушай, Киллиан… мой муж приехал рано домой, поэтому я не успела ничего сделать, — я подумала, что лучше сказать правду. — А что он сейчас делает? — Спит. — И ему совершенно не понравилось мое творчество на твоем теле? — продолжала она сыпать провокационными вопросами. — Конечно, нет, — поспешила я разуверить ее. — Я ему и не показывала ничего. Ты сама подумай, что он обо мне будет… — Ой-ой, ты же не девочка, чтобы оправдываться. Или тебе напомнить, как ты мастерски обливала мой страпон? — язвила она. — Я тогда была под аффектом, сделала бы все, чтобы поскорее довести себя, — защищалась как могла. — Не стоит принижать свои способности, ты мастерски владеешь языком и телом, поэтому я не расскажу тебе секрет снятия своего творчества, пока не удостоверюсь в том, что Рони работает, — поставила она новый ультиматум. — И как ты это собираешься сделать? — решала хоть что-то высказать в ответ. — Будем делать все по телефону, как в старые добрые времена. — То есть… — Секс по телефону, — на полном серьезе сказала Реджина. — И у меня как раз созрела прекрасная эротическая пьеса для нашего таинства на расстоянии. — Знаешь, может как-нибудь в другой раз, — я попыталась уйти от этой темы, так как ни разу в жизни не пользовалась подобными услугами. — Мы сделаем это прямо сейчас или я приеду и сделаем это в живую, выбирай. — Хорошо, только приезжать не надо, — и вновь я поддалась. Ничего не могла поделать с собой. Реджина каким-то образом умела подавлять любое мое сопротивление, а ведь сейчас она даже не находилась в моем доме, была далеко в старом городе, а я на окраине, в пригороде. Могла просто отказать ей, но эта тугая веревка изрядно доставляла моему телу проблем. Даже сейчас я ощущала внизу влагу. Секрет медленно сочился из меня, призывая поскорее утолить распирающую изнутри жажду телесной близости. Но Киллиан мог в любую минуту проснуться и обнаружить меня за таким очень откровенным и порочным занятием, что у меня просто не хватало духу заняться этим. — У тебя есть шкаф или маленькое помещение, где бы ты могла уместиться? — последовал следующий вопрос от Реджины. — Есть ниша для одежды в нашей спальне с раздвижными дверьми, там вполне я могла бы уместиться, но зачем? — не поняла я к чему клонила Реджина. — Отлично, прекрасное место для нашей совместной фантазии, — обрадовалась она. — Берешь Рони, лубрикант и идешь в эту нишу. — Но там же Килли… спит мой муж! — мой голос дрогнул. — Во-первых, ты сказала, что он спит. Во-вторых, ты будешь внутри, за дверьми. В-третьих, если он тебя обнаружит, то сможешь сказать, что тебе не хватает его внимания, поэтому решила помастурбировать на него в шкафу, — стала убеждать меня Реджина. — Пускай ему станет стыдно, что его жена страдает от фригидности и занимается всякими делами с Рони и Арчи! — Ладно-ладно, я сделаю это, но только не надо все выставлять в таком уничижительном ключе, — смирилась я со своей участью. Я тихо закрыла за собой раздвижную дверь ниши, и легкий шелест роликов по рельсе прозвучал в тишине спальни громче, чем мне хотелось бы. Дверь была пронизана горизонтальными вентиляционными щелями, такими тонкими, как лезвие бритвы, но хватавшими, чтобы увидеть через них спальню. Свет от ночника из спальни проникал внутрь ниши узкими, бледными полосами, выхватывая из темноты бархат вешалок и края моей одежды. Через эти щели, как через театральный кулисный глазок, открывался вид на кровать. Муж спал. Он лежал на спине, одна его рука была закинута за голову, лицо его, повернутое к потолку, казалось размытым в полумраке. Ритм его дыхания был ровным, глубоким, неосознанным. Он был здесь, в каких-то нескольких метрах от меня, за тонкой перегородкой, и был бесконечно далек, словно на другом берегу широкой темной реки. А я стояла в тесной темноте, и под плотной тканью мое платья ныли и зудели следы от красной веревки. Они были моей тайной, моей внутренней картой только что прожитого кошмара. Я смотрела на спящего мужа, на знакомую линию его лица, на привычную его позу и чувствовала, как между нами выросла невидимая, но непроницаемая стена. Стена из стыда, из лжи, из алых полос на моей коже, которые он никогда не увидит, а если увидит, то обязательно не поймет. Он спал в неведении, в мире простых вещей: работа, дом, сон. А я стояла в гардеробе, зараженная чужой волей, носящая на себе ее отметины, и этот разрыв был страшнее любой ссоры. Это было тихим, абсолютным одиночеством. Зеркало в мастерской заставило меня увидеть свое тело. А эти щели в двери заставляли меня увидеть пропасть в своей жизни. Пропасть между тем, что было на поверхности, и тем, что теперь навсегда осталось под ней, горячим, стыдным, ставшим собственностью Реджины. Мои пальцы дрожали, я вставила беспроводные наушники в уши и сделала звук настолько тихим, чтобы Киллиан ничего не услышал. Сам телефон поставила перед собой на пол, рядом коробку с запретным черным артефактом, получился своеобразный алтарь темного божества. Из наушников донесся ровный, низкий голос Реджины: — Я ворвалась к тебе домой, затащила тебя в шкаф. Представь, что я стою перед тобой и под страхом твоего разоблачения, приказываю тебе снять платье. Снимай его. Приказ был произнесен без интонации, как констатация факта. Мое тело начало повиноваться раньше, чем сознание успело сформулировать протест. Пальцы, холодные и неловкие, нашли пояс, развязали тугой узел. Затем молнию на спине. Ткань, та самая, что только что вернула мне видимость нормальности, бесшумно соскользнула с плеч и упала к моим ногам, образовав на полу темное пятно. Я стояла в одной лишь белой сорочке, и красные следы под ней проступили сквозь тонкую ткань, словно свежие шрамы. — Теперь сядь и устройся удобно. Лучше в каком-нибудь углу. Голос в наушниках был гипнотически неторопливым. Я, словно марионетка, медленно опустилась на пол ниши, прижавшись спиной к стене, поджав ноги. Платье лежало рядом. — Закрой глаза, — последовала следующая команда. — И слушай. Я повиновалась. Тьма за веками стала еще глубже. И тогда ее голос изменился. Он приобрел плотность, близость. Она зашептала, но не тихо, а властно, густо, словно ее губы касались не микрофона, а самой моей кожи. — Я тяну тебя к себе. Чувствуешь? Мои руки на твоих бедрах. Я прижимаю тебя к стене. Сильнее. Моя спина инстинктивно вжалась в реальную стену за мной. Мне почудилось давление ладоней сквозь ткань сорочки, жар чужого тела. — Ты не можешь вырваться. Моя рука у тебя на затылке. Я заставляю тебя поднять голову. Дыши глубоко. Но воздух тебе больше не принадлежит, ты получаешь его из моего рта. Мое дыхание сорвалось, стало прерывистым. Я чувствовала призрачные пальцы в своих волосах, воображаемую тяжесть, пригвождающую на месте. Голос в наушниках вел меня, строил вокруг меня пространство насильственной близости в тесной темноте гардероба. — Я целую тебя в губы, — голос стал влажным, низким, будто произносил слова прямо в мою шею. — И в шею. Ты вся дрожишь. Но я продолжаю тебя целовать, пожирать своими губами, не давая тебе сделать ни единого вдоха. Слова Реджины были лишь звуком, энергией, волей, переданной на расстоянии, но ощутимые с такой остротой, что мое тело в углу гардероба сжималось и выгибалось в ответ на несуществующие прикосновения. Я была одна в темноте, напротив спящего мужа, но меня насиловала голосом та, кто была за километры отсюда, управляя каждой моей нервной клеткой через наушники. И я повиновалась. Моя рука, холодная и дрожащая, поползла вверх по бедру, скользя поверх тонкой сорочки. Сначала движения были робкими, почти случайными, будто я сама не верила в то, что делаю. Но голос Реджины не одернул меня, не осудил. Она просто продолжала свой рассказ, ее тон стал еще ниже, еще насыщеннее, будто одобряя это молчаливое развитие сценария. — Ты хочешь убежать? — прошелестел голос, и в нем слышалась легкая, опасная усмешка. — Но куда? Мои руки держат тебя. Ты чувствуешь, как я прижимаю тебя к стене… В этот момент мои пальцы настигли свою цель под тканью. Прикосновения к чувствительной плоти вызвало у меня короткую, резкую судорогу, молниеносно пронесшуюся по всему телу. Я закусила губу, чтобы не застонать, но тихий сдавленный всхлип все равно вырвался наружу. Голос в телефоне словно услышал его. Он стал ближе, интимнее. — Да, вот так… Ты вся в моей власти. Каждая твоя дрожь теперь моя. Каждый твой вздох теперь мой. Ты делаешь это для меня. Потому что я так хочу. Мои движения стали настойчивее, отчаяннее. Я уже не просто слушала голос. Я воплощала его фантазию, проецируя воображаемые прикосновения Реджины на свои собственные пальцы. Каждое ее слово: «сильнее», «глубже», «не останавливайся» — направляло меня, ускоряло, превращая мои руки в инструмент собственного унижения и наслаждения. Эти прикосновения стирали границу между реальностью и голосом в наушниках. Темный гардероб, спящий муж за стеной, веревка на коже. Все это растворялось в гипнотическом, властном монологе Реджины. Она доводила меня до края под диктовку, и в этом была моя извращенная, полная капитуляция. Голос Реджины стал подобно лезвию, приложенному к горлу: — А теперь твои мокрые трусы. Я снимаю их с тебя. И засовываю тебе их в рот. Глубоко. Чтобы не было слышно ни единого звука от тебя. Приказ был настолько неожиданным и унизительным, что я на миг застыла, мои руки замерли на месте. Но пауза длилась лишь секунду. Под гнетом этого молчаливого ожидания из наушников мои пальцы потянулись к резинке. Я стянула трусы, мокрая ткань которых уже пахла моим возбуждением. Я скомкала их и, содрогнувшись от отвращения к себе, запихнула их в рот. Ткань заполнила пространство, приглушив мое дыхание до хриплого, носового сопения. Вкус был соленым, своим и чужим одновременно. — Молодец, — голос прозвучал почти ласково, и от этого стало еще страшнее. — Теперь возьми Рони. Я, почти не видя в темноте, нащупала пальцами коробку и открыла ее. Внутри был гладкий, прохладный нейлон. Вытащила из чехла черный, бугристый фаллос из силикона. Он был холодным и безжизненным в моей дрожащей руке, чуждым и угрожающим. — Облей его обильно лубрикантом. Ощути его упругую фактуру. Приготовься его принять в себя... Я нащупала маленький флакон, с трудом открыла его одной рукой и выдавила холодную, скользкую жидкость на черную поверхность. Лубрикант стекал густыми каплями, делая фаллос влажным, маслянистым, еще более безличным и функциональным. — А теперь… — голос сделал театральную, мучительную паузу. — Я обхватываю твои бедра руками, впиваюсь пальцами в твою нежную кожу до крови, развожу твои ноги и вхожу в тебя. Медленно. Глубоко. Чтобы ты ощутила каждый пройденный мною сантиметр. И я, с трясущимися коленями и тканью во рту, повиновалась. Я направила холодный, скользкий наконечник к себе и начала вводить его. Ощущение было невыносимо чужим, грубым вторжением. Но голос продолжал нашептывать, направлять, владеть процессом. — Глубже… Еще… Вот так… Теперь ты полностью открыта. Полностью моя. Даже изнутри. Я сидела, согнувшись в темноте, с запретным артефактом по имени Рони внутри себя, со своим бельем во рту, и слушала Реджину. Ту, кто все это придумала, ту кто приказывала, описывала ощущения так, будто испытывала их сама. И в этом диком, цифровом соитии было нечто магическое и волшебное. Моя фригидность под властными словами Реджины испарялась, преобразовалась в безграничное животное желание. И сама даже не заметила, как движения моих рук, из робких и прерывистых превратились в настойчивый, неумолимый ритм. Это был не порыв страсти, а механическое выполнение приказа, доведенное до автоматизма гипнотическим голосом Реджины. Каждый толчок, каждый поворот бугристого силикона внутри вызывал волну противоречивых ощущений. Грубое вторжение и назойливое, глубокое возбуждение, стыд и животную потребность. Стоны рвались из моего горла, но натыкались на плотный комок ткани во рту. Они приглушались, превращаясь в хриплые, влажные всхлипы, в сдавленное бульканье воздуха, пробивающегося через слюну и материал. Эти уродливые звуки были слышны только мне и, казалось, Реджине. В моем воображении она слышала каждый из них, и отсчитывала по ним мое скорое приближение к краю. Тело напряглось, как тетива. Мышцы живота судорожно сжались, ноги задрожали. Внутри все схлопнулось, а затем взорвалось тихим, беззвучным катаклизмом. Оргазм накатил не волной наслаждения, а короткой, яростной судорогой, лишенной всякой сладости. Это был акт насильственного опустошения, выжимания последних капель реакции из тела, которое уже не принадлежало мне. Я замерла, изогнувшись в темноте, с черным силиконом, все еще внутри, с бельем, выпавшим из ослабевшего рта на колени. Дыхание вырывалось рваными, свистящими рыданиями. По моему лицу и шее струились слезы, смешиваясь с потом. В телефоне воцарилась тяжелая, насыщенная тишина. Ни одобрения, ни насмешки. Просто тишина наблюдателя, констатирующего завершение извращенного танства. Я сидела в луже собственного стыда, холода и разливающегося по внутренностям лубриканта. Я понимала, что только что сама исполнила над собой самый откровенный акт подчинения. И самое страшное было не в боли или унижении. Самое страшное было в полной, абсолютной тишине с той стороны. И нет… К моему горькому разочарованию… Мне нужен был прямой контакт… Мне нужна была Реджина… Ни Рони, ни Арчи, ни, к моему ужасу, Киллиан, больше не могли доставить мне той капельки самого настоящего счастья любви… Но она… У нее были эти дурацкие принципы… Третье условие… Разовая услуга… Почему? Почему ты молчишь Реджина?! Ты мне очень нужна сейчас, прямо здесь и сейчас! இ}ڿڰۣ-ڰۣ~— Трубка выскользнула из моих ослабевших пальцев и глухо стукнулась о полированный бетонный пол мастерской. Звук эхом раскатился в пустом пространстве, а затем его поглотила тишина. Я стояла неподвижно, прислонившись к холодной стене, и лишь теперь осознала физическое состояние своего тела. Между ног, под черной тканью белья, выступила холодная и липкая влага. Это не было потом. Это было явным, неопровержимым свидетельством моего возбуждения. Того самого возбуждения, что поднялось волной, пока я дирижировала чужой пыткой и чужой разрядкой через бездушную связь телефона. И это осознание стало для меня болезненной пощечиной. Я сама оказалась захвачена вихрем придуманной воображением игры. Нежность, которую я выжимала из Эммы болью и унижением, аукнулась во мне самой пустотой и жгучей, неудовлетворенной жаждой. Я провела рукой по лицу, и мои пальцы дрогнули. Внезапно все мое царство, эта мастерская с ее холодным зеркалом и незаконченными полотнами, вся эта выстроенная вселенная абсолютного контроля, показалась ледяной и безжизненной. Я выжала из другого человека слезы, стоны, оргазм, но что осталось мне? Какие-то капельки любви. Такой простой, человеческой, не завязанной на власти и боли. Того, что я видела в глазах Эммы: беззащитное доверие, теплая радость, не требующая ничего взамен. Я скользнула по стене на пол, села, обхватив колени. Мое черное белье теперь было пятном стыда и слабости. Я, создававшая сцену обладания, сама оказалась поймана в ловушку голода. Голода не по власти, а по тому, чтобы хотя бы на миг меня обняли не для того, чтобы подчинить, а просто по любви. Чтобы в конце чужого стона в динамике телефона прозвучало не молчание, а тихое, теплое «я люблю тебя», обращенное ко мне. Но вокруг была лишь тишина. И холодный пол. И липкая, невыносимо одинокая влага на моей коже — единственная «любовь», которую я сумела выпросить у мира своим жестоким, безупречным методом. Мой взгляд, блуждавший в пустоте, наткнулся на холст. Он стоял на мольберте в центре комнаты, незаконченный и потому особенно живой, притягивающий, как открытая рана. На нем была Она. Моя бывшая Муза. Девушка с тем же светлым ореолом волос, тем же разрезом широко распахнутых глаз, что и у Эммы. Но в Ее лазурных глазах на картине была не тревожная покорность, а что-то иное. Может, тихая радость, может, глубокая печаль, которую я когда-то пыталась уловить и запечатлеть. Моя рука остановилась на самой сложной части, на платье. Я начала писать его нежным, цветочным принтом, мечтая изобразить ту самую хрупкую, беззащитную красоту, что так притягивала и раздражала. Но мазки замерли. Ткань осталась лишь намеком, несколькими робкими пятнами лавандового и белого на грубом грунте. Я не смогла закончить образ. Не смогла допустить эту нежность в законченном виде на своем холсте, в своей жизни. И вот теперь, сидя на холодном полу в липком белье, я видела жуткое сходство. Тот незаконченный цветок на холсте и живая, дрожащая Эмма на окраине города были двумя сторонами одной медали. Одна — ушедшая в неизведанную вечность, символ моего творческого и эмоционального тупика. Другая — живой материал, который я пыталась сломать и перекроить, чтобы заполнить внутри себя пустоту. Но остался лишь этот липкий холодок стыда внизу и глухое эхо чужого, вымученного оргазма в ушах. Она на холсте смотрела на меня немым укором. Она говорила: «Ты не смогла закончить мой образ. Ты не смогла принять мою нежность. И вместо того, чтобы создавать, ты начала разрушать похожий образ в реальности. И что ты получила?» Ответ был в дрожи моих рук и в незаконченном цветке на картине. Я жаждала капли той самой любви, что пыталась изобразить красками, но все мои методы сводились к одному. Я резала грубой кистью по живой плоти. И картина, и жизнь остались незавершенными, уродливыми, полными невысказанной боли и невоплощенной нежности. Почему это мир был так жесток ко мне?